Причина смерти видна невооруженным глазом, и для ее выяснения не надо выискивать бледные синяки на шее или исследовать белки глаз на предмет пятен. Затылок Макса превращен в кровавое месиво, где среди остатков волос и костей местами виднеется субстанция серого цвета. Ему явно нанесли не один и не два удара. Кто-то, похоже, оседлал его сильное, мускулистое тело и методично орудовал банкой, пока оно не перестало шевелиться. Пока голова не раскололась, как орех, а шейные позвонки не пробили мягкую кожу ниже линии волос.

Я не кричу. Вернее, жду, что из моей груди вот-вот вырвется истошный крик, но этого не происходит. Зато я фиксирую взглядом каждую мелочь вокруг и тщательно все запоминаю. Как, например, то, что два ногтя на его вытянутой руке сломаны. Или что кровь, собравшаяся под лицом, еще не успела толком свернуться.

Я вспоминаю его лицо на железнодорожной станции, когда он с любопытством смотрел вдаль – туда, где рельсы исчезали в лесу. Его неуверенную походку при нашей первой встрече; то, как он неловко чувствовал себя тогда; большие забавные футболки, которые он всегда носил. Как выглядело его лицо час назад – полные злобы глаза, плотно сжатые губы… Смотрю, как красиво последние солнечные лучи отражаются в его белокурых волосах на темени, не пострадавшем от ударов, где череп сохранил свою форму…

Вижу, как немного в стороне Роберт перегибается пополам и блюет на пол, сотрясаясь всем телом.

Запах рвотных масс быстро распространяется по комнате. Он резкий и неприятный, и к нему примешивается еще один – того, что совсем недавно было Максом. В нем смешались запахи крови, железа, страха и чего-то другого. И этот последний более противный и сильный, и менее знакомый, чем остальные.

Наверное, так пахнет содержимое головы…

Я кричу, но крик успевает растерять силу, еще не вырвавшись на свободу, и с моих губ срывается лишь глухой стон. Я не понимаю, как он мог умереть. Как он может лежать здесь с разбитой башкой, если Туне заперта на втором этаже? Как может он… ведь нет никого…

Силуэт среди дождя.

Зеленые глаза Эмми, которые таращатся на меня.

– Ты видела кого-то, не так ли?

Рука Туне, рисующая человечка с длинными растрепанными волосами и ртом, напоминающим черную дыру.

С этим местом что-то не так. Чертовщина какая-то…

Я пячусь, спотыкаясь, и выскакиваю из комнаты. Сейчас я смотрю вверх и влево, на распятие. Иисус не повернул голову в мою сторону. Его темные нарисованные глаза по-прежнему таращатся наружу. На город. На Сильверщерн.