Она сказала Пауле:

— Врачи смогут вколоть ему что-то, чтобы не стало хуже.

— Может, ему хочется это пережить, — сказала Паула. — Может, он хочет это прочувствовать.

— Ты говоришь как Ник.

— Буду считать это комплиментом.

— Не надо. Считай это поводом задуматься о том, что ты поступаешь неправильно. Мы все неправы.

— Концепты «правильного» и «неправильного» — это патриархальные конструкты, призванные контролировать популяцию.

Джейн повернулась и посмотрела на девушку.

— Ты не можешь говорить это всерьез.

— Ты слишком слепа, чтобы понять. По крайней мере хоть сейчас увидела. — Паула взяла в руки нож. Она яростно начала нарезать гору моркови. — Я слышала, как ты говорила с ним в фургоне. Все это курлыканье влюбленной голубки о том, какой Ник замечательный, как ты его любишь, как ты веришь в то, что мы делаем. А потом ты внезапно появляешься здесь, готовая бросить его.

— Ты слышала, что было в ванной, когда он душил меня до полусмерти?

— С удовольствием слушала бы это каждый день до конца моей жизни.

Кусочек морковки упал на пол рядом с Джейн.

Если бы она встала, если бы сделала шаг вперед, она бы оказалась совсем рядом с Паулой. Она смогла бы вырвать нож из ее рук, достать пистолет у нее из-за пояса…

А потом?

Смогла бы Джейн ее убить? Одно дело презирать человека, совсем другое — лишить его жизни.

Паула сказала:

— Это же произошло до Берлина, да? — Она показала ножом на свой живот. — Я думала, ты начала толстеть, но… — Она раздосадованно выдохнула сквозь зубы. — Это было бы слишком хорошо.

Джейн посмотрела на свой живот. Она так боялась рассказать кому-либо о ребенке, а все, оказалось, догадались сами.