Оказавшись снаружи, она последовала за холодным бризом в сторону озера Мичиган. Ветер трепал ее тонкую блузку. Джейн помнила первый раз, когда она прилетела в Милуоки, чтобы сыграть там в Центре исполнительских искусств. Она подумала, что самолет сбился с пути и летит где-то над Атлантикой, потому что даже с высоты в шесть тысяч метров она не видела берегов этого огромного озера. Печников сказал ей, что в это озеро можно поместить всю Великобританию и ее края не будут даже касаться берегов.
На Джейн накатила волна глубокой и совсем несвоевременной грусти. Глубоко внутри она по-прежнему думала, по-прежнему надеялась, что сможет вернуться. К выступлениям. К Печникову. Но нет. Ее гастроли закончились навсегда. Она, наверное, больше никогда не будет летать на самолете. Никогда не будет гастролировать. Или выступать.
Она засмеялась, внезапно осознав довольно забавную вещь.
Последнее, что она сыграла на пианино, было веселенькое, бойкое вступление «Тэйк он ми» «А-ха».
Зал ожидания в больнице был забит до отказа. Джейн только сейчас задумалась, как она выглядит со стороны. Она не мыла голову несколько дней. На одежде виднелись пятна крови. Нос скорее всего был сломан. На шее потемневшие синяки. Глаз наверняка покрыли красные точки полопавшихся сосудов. Медсестры кидали на нее недоумевающие взгляды.
Теперь ей подходило только одно определение — сестра. Она нашла Энди за шторой в приемном покое «Скорой помощи». Они, наконец, провели ему интубацию. Джейн была рада, что теперь он мог дышать, но понимала, что она больше никогда, никогда не услышит его голос. Он больше никогда не поддразнит ее, не пошутит насчет ее веса и не познакомится с ребенком, который сейчас рос у нее внутри.
Все, что Джейн могла сейчас для него сделать — это держать его за руку и слушать, как монитор отсчитывает замедляющееся сердцебиение. Она была рядом с ним, когда его грузили в лифт и везли в отделение интенсивной терапии. Она отказалась отходить от него, даже когда сестры сказали ей, что посетителям нельзя оставаться в палате дольше чем на двадцать минут.
В палате Эндрю не было окон. Единственной прозрачной поверхностью было стекло в раздвижной двери, ведущей в комнату медсестер. Джейн совсем потеряла счет времени, так что она даже не поняла, насколько быстро кто-то из персонала — врач, санитар или медсестра — узнал их. Но тон голосов сразу изменился. Затем за стеклянной дверью появился единственный полицейский. Внутрь он не зашел. Никто не заходил в маленькую комнатку Эндрю, кроме медсестры, веселая оживленность которой моментально испарилась. Энди подождала час, потом еще один, а потом она перестала следить за временем. Не появилось ни ЦРУ, ни АНБ, ни ФБР, ни Секретной службы, ни Интерпола. Никто не остановил Джейн, когда она положила голову рядом с Эндрю на его подушку.