Переглянувшись с Андроном, Дуня подвела про себя итог: девочка не узнала в грязном заросшем душегубе элегантного, гарцевавшего обыкновенно мимо на породистом рысаке молодого барина. И тогда есть шанс, что этот постыдный страшный секрет так и не выйдет на поверхность. А если выйдет, устало погладила девочку по бритой голове Авдотья, что ж… значит, на то воля Божья.

Андрон и де Бриак подошли к сидевшей в обнимку с Анфисой княжне. Руки их были в земле. Авдотья отвернулась.

– Мы вернемся домой на лодке, – сказал Этьен.

– Хорошо, – наконец произнесла она и перевела Андрону.

Пусть вернет девочку родителям. Скажет, что никого не видел, нашел ее уже на холме над соляной шахтой. А они вернутся отдельно: ей следует решить, что говорить родителям, а до тех пор отвлечь маменькино внимание на ее возвращение тет-а-тет с майором. А покамест княгиня страдает из-за неподобающего поведения дочери, Дуня что-нибудь придумает. Но не сейчас, а хотя бы завтра. Когда впервые за эти пару дней выспится.

Андрон кивнул, повернулся к Анфиске:

– Ну-тка, забирайся, голуба, ко мне на закорки. Поедем лесом к тятьке с мамкой.

А Этьен протянул Авдотье ладонь, и она медленно приподнялась, чувствуя вновь проснувшуюся боль во всем теле. И там, где треснули ребра, и там, куда впивалась пеньковая веревка, и в распухшей ноге, и в голове, которая казалась тяжелой, будто старый церковный колокол.

– Вы сможете идти? – склонился над ней Этьен.

– Смогу.

Она с силой оперлась на его руку, перенесла вес на больную ногу и, охнув, в ответ на его обеспокоенный взгляд качнула головой: смогу, смогу! Только бы поскорее оставить за спиной соляной курган, от которого нынче за версту несет мертвечиной, да выйти к реке, к ее свежему, чистому запаху.

Медленно, в молчании, вцепившись в теплую руку де Бриака, Авдотья прошла весь путь до берега. Тихий плеск речной волны заглушался громогласным птичьим пением. Дуня огляделась вокруг, на еще тяжелые со сна покровы тумана над водой, на лес на другом берегу, на занимавшееся за вертикалями стволов сияние… И вдруг почувствовала, как лежащая на груди тяжкая плита становится легче, давая наконец волю дыханию. Множество раз она, в подражание героиням романов, любовалась красотами окружающих пейзажей, но сейчас впервые замерла в ошеломившем ее прозрении, что красота эта не для того создана, чтобы, подобно угодливому лакею, служить обрамлением ее, Авдотьи, преходящих чувств и настроений. Нет, красота природы выступает в паре со смертью, и грозная сила ее смерти равновелика. И если Алексей прав и Бог бросил их здесь одних, то в красоте он оставил им единственное доказательство своего существования. «А значит, – сказала себе Дуня просто, – красота и есть Бог».