– Что ты имеешь в виду? – тихо спрашивает она.
– Он заходил несколько раз, когда ты была на репетиции. Проверить блок предохранителей, починить раковину, которую мы якобы засорили своим девчачьим мусором, и так далее. Поэтому я решила воспользоваться случаем и поговорила с ним. Может быть, чтобы выиграть для себя чуть больше времени. Он оказался
– Ух! – Джесс смотрит на меня. –
Я киваю.
– Специальная скидка на услуги. Оформляется в рассрочку, естественно. Я сказала «нет», чего бы мне это ни стоило. Потому что это было бы немного странно даже для меня – трахаться с отцом моей соседки. Может, поэтому он так хотел забрать мои вещи отсюда.
– О боже, Клэр! Я не догадывалась… – Она сильно побледнела.
– Это не твоя вина.
Джесс начинает плакать:
– Ты должна была хоть что-то мне сказать.
– Я боялась испортить твою семейную жизнь, хотя только что именно это и сделала. – Я вздыхаю. – Во всем виновата терапия. Иногда мне кажется, что она переоценена, но в больнице все ужасно этим увлечены.
Подруга идет к холодильнику и, дрожа, достает бутылку вина.
– Думаю, нам стоит прямо сейчас ее открыть.
После этого, конечно, Джесс хочет знать все, что произошло с тех пор, как однажды утром я покинула квартиру с Фрэнком Дурбаном и дорожной сумкой. Она недоверчиво слушает, когда я рассказываю о тайной операции, о моем срыве, о Гринридже. Когда же говорю, что теперь живу с Патриком и буду играть в его пьесе, она ошеломленно замолкает.
– Итак, – заключаю я. – Кажется, я крепко стою на ногах. В любви, в работе и все еще в старой доброй Америке. Три хороших показателя.
Джесс подает голос:
– Ты влюблена в мужчину, который, возможно, убил последнюю женщину, пытавшуюся его бросить.
– Это все бредни Кэтрин.
– Я смотрела пресс-конференцию, – напоминает она пронзительным голосом. – Мы обе видели. Этот человек был подозреваемым.