В тот вечер у него многое не вызывало сомнений. Например, он был уверен, что влюблен в свою секретаршу.

— Прошу вас, господин барон. — Девушка, изображая официантку, пригласила Шлоссера к столу. — Желаете сидеть спиной к свету?

— Благодарю, фрейлейн, не откажите в любезности, выпейте со мной чашку кофе, — подыгрывая девушке, произнес Шлоссер, взял ее за талию, настойчиво привлек к себе.

Почувствовав его уверенные руки, Лота вздрогнула, не отстранилась, подняв голову, посмотрела в прищуренные глаза барона, поднялась на носки и хотела поцеловать эти глаза, очень хотела… Не решилась. Это легко ночью, после вина и музыки.

— Ох уж эти мужчины! Я посижу с вами, барон, но ведите себя прилично. — Она ударила его по руке.

Шлоссер, взяв чашку, откинулся на спинку кресла:

— Когда и при каких обстоятельствах вы встретили нашего капитана? Что делали? Что говорили? Внимательно, подробно, пожалуйста.

— Вам уже донесли?

— Профессиональный секрет, Лота. Я вас слушаю.

Рассказывала Лота сухим военным языком, излагала только факты, точно воспроизводила интонацию, своих оценок не давала, за что внимательно слушавший Шлоссер был ей благодарен. Он почти не задавал вопросов. Когда Лота пересказала разговор в машине, Шлоссер осуждающе заметил:

— Зачем вы упомянули мое имя?

— Я не очень умна и болтлива.

— Ну-ну, — Шлоссер покачал головой, — во всем нужно знать меру. Продолжайте.

Девушка рассказала о том, как она с капитаном зашла в кафе, об отлучке Скорина. Шлоссер снова спросил:

— Сколько он отсутствовал?

— Около восьми минут.

— Надеюсь, вы не пытались следить за ним?

— Барон!

— Простите. Итак, вы снова сели в машину и поехали на юг. Куда именно?

— Мы действительно поехали на юг. Пауль очень хорошо вел машину. Через час мы приехали на хутор, примерно в сорока километрах южнее Таллина. Доро́гой Пауль рассказывал мне о Финляндии, о немецкой литературе. О вас, о работе ничего не спрашивал.