И теперь, пока Орион стоял у самого края колдовских сумерек и медленно угасал наш земной вечер, все, причастное Земле, изгладилось вдруг из его памяти, словно подхваченное порывом ветра; любовь к эльфийским угодьям внезапно овладела юношей, не оставляя места для земных забот. Из числа всех тех, кто бродил дорогами людей, Орион помнил теперь одну только свою мать; юноша вдруг понял, словно сумерки подсказали ему, что Лиразель была заколдована и что сам он принадлежит к волшебному роду. Никто не говорил Ориону об этом прежде; теперь он об этом узнал.

На протяжении долгих лет размышлял он вечерами, гадая, куда исчезла его мать; он гадал в одиноком безмолвии, и никто не ведал, что за мысли теснятся в голове ребенка: теперь же ответ словно бы повис в воздухе; казалось, Лиразель была совсем рядом, по ту сторону заколдованных сумерек, что отделяли наши хутора от Эльфландии. Орион сделал три шага и оказался перед границей. Он стоял на самом краю ведомых нам полей: прямо перед его глазами подрагивала туманная завеса, торжественно переливаясь всеми оттенками жемчуга. Едва Орион двинулся с места, одна из гончих привстала; псы повернули головы, не сводя с хозяина глаз; Орион остановился, и собаки снова успокоились. Юноша попытался разглядеть сквозь преграду, что там, по другую сторону, но ничего не увидел, кроме блуждающих огней: огни сии сотканы из сумерек тысячи угасающих дней; магия сохранила их нетронутыми, дабы возвести волшебную преграду. Орион позвал свою мать через разделяющую их бездну, через эти несколько ярдов эфемерных сумерек, что пали на поля: по одну их сторону находилась Земля, и людские обители, и время, что мы измеряем минутами, часами и годами, а по другую – Эльфландия и иные временны́е законы. Юноша дважды позвал Лиразель, прислушался и позвал снова; но ни ответа, ни шепота не донеслось со стороны Эльфландии. Тогда Орион ощутил всю глубину пропасти, что разлучала его с матерью, и понял: пропасть эта широка, темна и непреодолима, словно те провалы, что отделяют наши времена от прошлого, и те, что пролегли между жизнью повседневной и образами сна; между теми, кто пашет землю, и героями песен; между теми, что живы и по сей день, и теми, кого они оплакивают. Преграда блистала и искрилась – как будто завеса столь эфемерно-воздушная никогда не отделяла минувшие годы от того мимолетного мгновения, что мы называем «Сейчас».

Там стоял Орион; за его спиною звучали голоса Земли, едва различимые в угасании вечера, и мерцало матовое зарево ласковых земных сумерек; а перед ним, прямо перед глазами, застыло недвижное безмолвие Эльфландии и лучилась нездешне-прекрасная граница, что это безмолвие создала. Орион не думал более о земном: он не сводил взгляда со стены сумерек, словно пророки, что, играя с запретным знанием, вглядываются в мутные кристаллы. Ко всему, что только было эльфийского в крови Ориона, ко всему магическому, что досталось ему от матери, взывали крохотные огни возведенной из сумерек преграды, соблазняя и маня. Юноша задумался о своей матери, живущей в безмятежном одиночестве вне ярости Времени, он задумался о величии Эльфландии, что смутно представлял себе благодаря колдовским воспоминаниям, унаследованным от Лиразели. Он более не слышал отрывистые и негромкие голоса земного вечера позади себя и более не внимал им. Вместе с этими едва уловимыми звуками для Ориона канули в никуда обычаи и нужды людей и замыслы их; все, ради чего трудятся люди и на что уповают, и то немногое, чего добиваются они при помощи терпения. В свете нежданного откровения о волшебном своем происхождении, откровении, что снизошло на него подле этой сверкающей границы, Ориону захотелось тотчас же отречься от вассальной зависимости пред Временем и покинуть владения Времени, этого тирана, что неизменно обрушивает на них свою карающую длань; покинуть их – для этого требовалось не более пяти шагов – и вступить в неподвластные векам угодья, где мать его пребывала подле своего царственного отца, восседающего на изваянном из туманов троне в зале, о колдовской красоте которого догадывались только песни. Эрл более не был юноше домом; обычаи людей показались ему чужды: не ступать ему более по людским полям! Нет же, вершины эльфийских гор ныне стали для Ориона тем, чем приветливые соломенные стрехи кажутся вечерами земным труженикам; все легендарное и неземное призывало Ориона домой. Так сумеречная преграда, на которую глядел он слишком долго, зачаровала юношу; настолько больше магии заключала она в себе, нежели земные вечера!