– Уйди! Тебя нет, тебя давно нет! Ты мой фантом, моя болезнь, мой страх, моя грязь!

В темноте замелькали лица, ярко блеснула фарами белая машина с красным крестом, показалась синяя крышка с пурпурными кистями…

Я провалился в небытие и… открыл глаза. Вспотевший, дрожащий, я лежал в своей комнате на скрученных простынях. В окно, сквозь грязное тряпьё облаков, цедился бледный свет луны. «Три недели! – быстрой молнией сверкнуло в мозгу, – Осталось три недели!»

Из одного кошмара я провалился в другой: из ужаса минувшего в ад повседневности.

И тут зазвонил телефон.

Глава вторая. Звонок. В омут с головой

Глава вторая. Звонок. В омут с головой

Протянув руку, я нащупал на липком столе дрожащий смартфон. Звонил Коля Ястребцов, друг моего терпиловского детства, а ныне, если не изменяла память, какой-то большой начальник в полиции нашего с ним родного города. Прежде мы время от времени созванивались, поздравляли друг друга с праздниками, договаривались о коротких встречах в Москве, куда Ястребцов изредка приезжал по служебным делам. Но с последнего свидания прошло больше двух лет, а следовательно он ничего не знал ни о Свете, ни о Маше, ни о шести неделях… На секунду у меня возникло желание принять вызов, и в ответ на обычное ястребцовское бодрое «Как дела?» выплеснуть всё случившееся за этот год. А вслед за тем, не дав ему вставить ни слова, от души послать старого приятеля ко всем чертям. Туда, куда уже отправились мои друзья, журналистская карьера, надежды, вообще вся прошлая жизнь вкупе с достоинством и самоуважением. Но воли хватило лишь на то, чтобы отбить вызов, а затем, открыв список контактов, заблокировать Колин номер.

Но Ястребцовым управляла рука судьбы, а от судьбы, как известно, не уйдёшь. Он набрал меня снова – с незнакомого номера, а когда я, услышав его голос, сбросил и этот звонок, связался через редакцию. Проклиная настойчивость Николая, я перезвонил ему. Он предложил встретиться в хорошо известном нам обоим кафе «Якитория» у метро «Красные ворота». Я нехотя согласился.

В пять часов вечера я сидел у окна кафе, без интереса глядя на кроваво-алый логотип РЖД на здании напротив. На город медленно спускался пасмурный февральский вечер и голые ветви деревьев Лермонтовского сквера, утрачивая очертания, сливались в сплошную серую массу, похожую на грозовую тучу. Обращённый спиной к парку памятник поэту, беззаботно-невинный в светлое время суток, теперь, казалось, всем своим видом выражал отчаяние. Словно бы каменный Лермонтов знал о чём-то страшном, таящемся в свинцовой мгле позади него, но боялся предупредить об этом. Сквозь покрытое изморозью стекло в помещение нагло рвались уличные звуки – хищный рёв моторов, отчётливый стук каблуков по слякотному асфальту и надрывные гудки троллейбусов.