– Что это? – Ксения нахмурилась. – К чему это?

Тимофей сиял:

– Есть. Есть единственный выживший свидетель… Вернее, его оцифрованная память! Только я хоть убейте меня не понимаю, как нам его опросить? Он же умер сорок лет назад, как говорил Ираль.

– Может, запрос через Теона сделать? – предложила Ульяна. – Правда, тут слишком много народа придется подключать, без утечки не обойдется…

– А если…

Крыж не дал договорить Паукову, возмутился:

– Эй, народ! Это час нашего с Тимом триумфа, хорош его портить своими инсинуациями, – ребята смолкли, уставились на него.

– Ты не финти. Рассказывай по-хорошему, – Ксения говорила ласково. – Его память хранится в госархиве Клирика, как я предполагаю. С маркировкой сигма три, как часть национального достояния. Не меньше.

Ульяна была уверена, что у Василевса уши покраснели. Покосилась на Ксению, ради которой, очевидно, и было разыграно театральное представление с фокусами и козырными тузами за рукавом. Усмехнулась. Кот на экране клацнул зубастой пастью, мигнул и утопал за край монитора.

– Его оцифрованное сознание хранится в госархиве, ты права, как и права в том, что хранится оно с высшей маркировкой секретности сигма три. Но! – Он выставил вверх указательный палец. – Около трех месяцев назад этот материал запрашивался господином Граццем Ирганом.

– И?

Крыжа изогнул бровь:

– Что значит «и»? Мы можем поймать след сигнала-запроса и сигнала-ответа, встроиться в него и получить ту информацию, которую получил Грацц. Это раз. Во-вторых, мы можем скопировать сигнал-запрос, модифицировать его и уточнить полученные данные.

– А так можно? – Тимофей округлил глаза, моргнул.

Ксения посмотрела на него строго, повернулась к старпому:

– Ты же понимаешь, что это противозаконно?

Крыж обезоруживающе улыбнулся:

– Да. А как ты думаешь, почему я так долго говорил во вступлении о нашей крутой крыше, то есть о тебе?