— Она, что, при этом еще ухитрялась печатать? — изумлялась и ужасалась Бэт. Дэвис конфузился, оглядывался на дверь и говорил:

— Слушай, младшая жена, ты уже все границы переходишь. В твоем возрасте об этом еще рано думать.

— О чем? — хохотала Бэт, — о том, что мисс Паркер может одновременно заниматься любовью и печатать на машинке?

— Прекрати, пожалуйста, — пугался Дэвис— Твоя сестра подумает, что я тебя учу черт знает чему.

— Во-первых, она наверху, в спальне и нас не слышит. А во-вторых, — хихикала Элизабет, — чему плохому меня может научить такой примерный семьянин, как ты, такой правильный, такой положительный?

Фред притворно сердился и клялся, что, если она не прекратит свои издевки, он ей задаст хорошую порку. Бэт задиристо поддразнивала, куда ему, такому неповоротливому поймать ее. Дэвис гонялся за ней по кухне, ловил ее и, поймав, пытался отшлепать по мягкому месту. Иногда Элизабет захлебывалась от смеха и бешено вырывалась, брыкаясь, как дикая коза. Но иногда вдруг замирала в его руках, пристально глядя ему в глаза серьезным вопрошающим взглядом. Фред пугался того нового, что видел в ее лице, разжимал руки и фальшивым голосом, глядя в сторону, говорил, что он против телесных наказаний детей младшего дошкольного возраста. Иногда, когда Бэт, стоя на цыпочках, тянулась к верхней полке, где стояли банки со специями, Дэвис исподлобья, украдкой бросал взгляд на ее стройные, гладкие ноги и вдруг, подняв глаза выше, видел, что Бэт обернулась и смотрит на него в упор с безмолвным вопросом в расширенных зрачках.

Это наваждение продолжалось целый год, то подводя Фреда с Бэт совсем близко к опасному пределу, то отступая на время. Пока однажды воскресным летним днем на крошечном островке посреди реки, куда они доплыли из последних сил, случилось то, что должно было случиться. Выбравшись почти без сил на поросший густым низким кустарником песчаный островок, Дэвис и Бэт лежали на чистом скрипучем слежавшемся песке под палящим солнцем, повернув головы и обреченно глядя друг на друга, словно уже ничего не зависело от них самих. Потом одновременно потянулись друг к другу, и мир перестал существовать для них двоих. Обезумевшее солнце маятником качалось в небе, и всполошившиеся чайки с криком носились над островком, и песок, попавший между сплетенными в объятии телами, в кровь растирал кожу.

Сколько времени продолжалось это безумие? Минуту? Час? Поднявшись с песка, оба, не глядя друг на друга, шатаясь, добрели до воды и медленным брасом поплыли к берегу. Какая-то дерзкая чайка спикировала на них и, чиркнув клювом по воде перед самыми лицами, круто взмыла вверх, рассерженно крича.