Здесь играл на бильярде Эфраим Люска…

И их лавка была на месте, узенькая, как щель, в правом крыле дряхлого дома со старомодными жалюзи, которые опускались до самого тротуара.

Оттуда просачивался свет. В лавке было темно, но дверь, ведущая на кухню, которая служила супругам Люска одновременно столовой и спальней, была открыта, и из нее пробивался этот пучок света.

Из дома напротив вышел юноша и со счастливым лицом зашагал к кинотеатру.

Не мог же Лурса подглядывать в замочную скважину, не мог постучать в дверь, не мог сказать торговцу с болгарскими усами: «Если разрешите, я охотно возьмусь…»

Нет! Хватит! Его не поймут! Сочтут за безумца! Нельзя браться за защиту человека, которого ты сам сразил тяжелым ударом! Человека? Даже не человека! Крупицу человека! Крупицу драмы…

Он прошел мимо полицейского, который вздрогнул и пожал плечами, увидев, что адвокат вошел в «Боксинг-бар».

Интересно, с какой целью, по мнению полицейского, пошел в бар Лурса?

— Я так и думал, что вы придете, но сегодня вас не ждал… Хочу вам объяснить насчет той записочки, что вам передал… Месяца два назад Жэн натворил каких-то дел в Ангулеме, и, если бы его сейчас взяли, тогда… Сами понимаете! Жаль, что мне не удалось послушать, как вы громили молодого Люска… Говорят, просто страшно было на вас смотреть… Что прикажете подать?.. Нет, сегодня моя очередь… Когда месье Эмиль придет сюда, я и ему тоже бутылочку поставлю — не простую, а шампанского, ведь мальчуган оказался просто молодцом…

Возможно, потому, что Лурса слишком долго жил в одиночестве, он не сразу свыкался с чужой обстановкой. Чтобы почувствовать себя непринужденно, ему требовалось выпить.

А потом он подумал, что ему лучше сидеть, скажем, в «Харчевне утопленников»: все шоферы его знали, столько раз возили его туда ночью.

Но и там ему было не лучше. Однажды даже, проходя мимо ярко освещенного по случаю приема гостей дома Доссенов, он с трудом отогнал шалую мысль: «А что, если войти и объявить, что я хочу сыграть с ними в бридж?»

Но он предпочитал заходить в тупичок и пить вино со старухой, у которой снимала комнату Гурд и куда возвратилась Адель Пигасс, убедившись, что ее Жэн благополучно перешел границу.

Все эти люди отличались тем, что говорили мало. Выпиваешь стаканчик. Глядишь прямо перед собой. Слова здесь звучат особенно веско, потому что их говорят скупо, и тот, кто их произносит, знает почти все, что можно знать.

Адель после отъезда Жэна, от которого она получила открытку из Брюсселя, пошла в гору, зато дела в «Боксинг-баре» стали хуже, и Джо подумывал приобрести себе на ярмарке балаган.