— Не помню сейчас, по какому случаю, но великий русский полководец Александр Васильевич Суворов однажды высказал мысль, которую я никогда не забуду. Ее мне сказал один зэк на Колыме.

— Что это за мысль? — Ладейников остановился, сверху вниз рассматривая Барыгина.

— Суворов сказал: «Интенданта в русской армии можно без суда и следствия расстреливать через год его работы». Здорово старик врубил?!. Как в воду глядел.

— Ого!.. Вон ты какие делаешь параллели!.. — удивился Ладейников. — В нашей стране занято в торговле более двух миллионов человек. Так что ж, по–твоему, все два миллиона ставить к стенке?

— Зачем к стенке — пусть живут. Но только года через три работы в торговле — крупных воротил посылать годика на два на химию или на лесоповал.

— Прямо без суда и следствия?

— Лучше без следствия и без суда.

— Это почему же?

— Они подкупят любую неподкупную Фемиду. И из воды сухими выплывут. Взятка!.. Вот на чем гибла Россия раньше и отчего она страдает и нынче. Еще Ленин об этом говорил.

— А ты, вижу, Барыгин, знаешь, что говорил Ленин, что говорил Суворов…

— А что, разве плохо, когда человек знает, что говорили и говорят великие люди?

— Почему плохо — хорошо! Только сам–то… На себя–то погляди. Ведь — вор!.. Вор–рецидивист.

— А вы обратили внимание — у кого я ворую? — Барыгин хмуро, исподлобья посмотрел на следователя.

— У кого?

— У вора! Он ворует тысячами, десятками тысяч у государства, а я вижу, что Фемида гладит его по головке, и беру у него. По принципу сообщающихся сосудов. Мы когда–то проходили это в школе. Все потерпевшие, из–за кого я получал сроки, — все торговые работники. Причем торгаши крупные. С мелюзгой я возиться не любил. У меня давно было запланировано хорошенько прощупать директора одного внешторговского магазина, но ваш брат сорвал всю мою стратегию. Опередили меня. Теперь придется отложить этак лет на пять, на шесть. Если, конечно, он уцелеет на этой грешной торговой палубе.

— А то и на все семь лет загремишь, — поправил Барыгина Ладейников.

— Может, и на семь. Сто сорок пятая, часть вторая. Куда от нее убежишь? Но я еще молодой, у меня все впереди. Я, гражданин следователь, оптимист. Тюрьма страшна тому, кто ее не нюхал.

— А у тебя, как я вижу, целая философия.

— Не философия, а линия. И линия прямая. — Барыгин заплевал окурок и бросил его в плетеную пластмассовую корзину. — Думаю, что на этом первый круг нашей одиссеи закончен? Я, кажется, вам все рассказал чистосердечно, вроде бы исповедовался. Даже на душе стало легче.

Ладейников протянул Барыгину исписанные ровным почерком листы протокола.