Калерия начала читать с выражением:

«Мать!.. Святое слово!.. Родина–мать, Москва–матушка, Волга–матушка… То, что можно простить солнцу, — нельзя простить матери. Она чище и святее солнца. Прегрешение матери перед своим дитем — это страшнее исчадья ада. Я был потрясен, когда впервые прочитал короткое стихотворение ныне живущего поэта–фронтовика, написанное о матери:

Жен вспоминали — на привале,

Друзей — в бою…

И только мать

Не то и вправду забывали,

Не то стыдились вспоминать.

Но было, что пред смертью самой

Видавший не один поход

Седой рубака крикнет: «Мама!..» -

И под копыта упадет».

Когда Калерия закончила читать стихи, в глазах ее стояли слезы. Ее волнение передалось и мужу.

— Прекрасный поэт! Твой диссертант Иванов среди холодных диссертантов, которыми сейчас можно пруд прудить, мне представляется белой вороной. Наверное, на его лекциях в аудитории нет свободных мест.

Калерия вздохнула.

— К сожалению, он не читает лекций. Он всего–навсего капитан по званию и, как сказал профессор Угаров, работает воспитателем в одной из колоний несовершеннолетних. — Калерия положила на журнальный столик диссертацию с закладкой посредине. — Ты прочитай, пожалуйста, весь раздел этой главы, в нем всего одиннадцать страниц, а сколько автор смог вместить в эти страницы горечи и страданий, причиненных плохой матерью хорошему сыну! И ведь какой–то мерзавец эту главу. вырезал из первого экземпляра диссертации. Я бы многое отдала, чтоб найти этого человека.

— Он когда–нибудь всплывет сам. Если этот тип мог совершить подобное, то он совершит поступки более омерзительные. Жизнь приливами своих волн выбрасывает таких на берег как дерьмо.

— Ты в это веришь? — строго глядя на мужа, спросила Калерия.

— Верю!.. Когда–нибудь, подобно одному из лермонтовских героев, я стану фаталистом. И еще я верю в одну мудрость древних римлян.

— Что это за мудрость?

Сергей Николаевич положил руку на диссертацию Иванова и, закрыв глаза, строго, раздумчиво произнес: