– Еще чего… – взорвалась она. – По душам! Разжалобить хочешь? Зазря в обходительность играешь…

– Не хотите по душам – можно и по–формальному, – невозмутимо проговорил Петухов.

– Вы, Вера Евгеньевна, напрасно так. Руганью делу не поможешь, – вмешался Солдатов. – Ругань–то, она чаще от слабости и собственной несправедливости.

Верка исподлобья настороженно посмотрела на Солдатова.

– Не понимаю, чего она упрямится, – обратился к нему Петухов. – Доказательств у нас больше, чем надо. Кофточку у нее отобрали – это раз… – начал перечислять Петухов.

– Я их с рук в универмаге за полсотни купила! – отрезала Верка.

– У Насти Хлюстовой из мебельного гранатовые сережки изъяли – это два.

– У нее, а не у меня изъяли! – Тараторка глубоко затянулась. – Мало ли у кого такие сережки! Если ворованные, с нее и спрос.

– А Хлюстова сказала, что купила у вас. И свидетель есть. Вот почитайте, – Петухов протянул протоколы допросов.

Но она на них даже не взглянула. Отвернулась.

– Давайте очную ставку. Хочу я посмотреть на эту Хлюстову. В ее глаза бесстыжие! – Она взглянула на Солдатова ясными зелеными глазами. В них уже не было злости. Они безмятежно лгали.

– С Тихим тоже очную ставку хотите? – спросил Петухов. – Вы ему, Вера Евгеньевна, кое–что из вещей передали…

– И до Тихого добрались?! Я этой стерве магазинной гляделки набок сверну! – Она вскочила со стула. – Раскапывайте еще двадцать, тридцать доказательств, все равно кража не моя!

Солдатов тяжело вздохнул, глядя на Тараторку.

– Что ж получается? Опять вы из–за денег себя не пожалели? Что муж и дочь скажут? – спросил он.

– Что скажут, то и скажут, – ответила безразлично, – дочь жалко. А муж… был, да сплыл, о нем думать нечего. А вы–то чего заботу проявляете? – уже со злостью спросила она.

– С мужем–то расписаны?

– Была.

– Значит, еще одна фамилия прибавилась?

– А какая разница? Не все ли равно, под какой фамилией на нарах валяться. Меня и без фамилии, кому надо, знают. Не перепутают.