За дверью раздавался детский говор и смех взрослого мужчины: отец играл с сыном.

Дверь оказалась то ли хлипкой, то ли незапертой: поддал плечом, и она открылась.

Я оказался в кухне. Следом за мной вошли майор Кривенко и подполковник Барабаш.

У плиты стоял человек в голубой майке. У его ног путался мальчик лет трех, удивительно похожий на отца.

Патрушев вздрогнул, резко обернулся к плите.

На плите кипел большой эмалированный чайник. Литра на три, никак не меньше. Он схватил его.

Кипящий чайник в руках Патрушева мог стать страшным оружием, но Патрушев замешкался – и чайник отлетел в угол. В Уголовном розыске учат кое–каким приемам. А жизнь добавляет опыта. В данном случае сложность состояла в том, что чайник надо было выбить так, чтобы выплеснувшимся кипятком не ошпарило ребенка. Сам Патрушев, спасая себя, не подумал о своем трехлетнем сыне.

Другие работники в тот же вечер задержали остальных преступников – Арнольда Щекалева и двух братьев Коровиных, Владимира и Георгия.

Возвращаясь из командировки, я невольно вспоминал свой разговор с недавним попутчиком. Прошло совсем мало времени со дня нашей встречи, а уже казалось – вечность. За эти несколько тяжелых дней я вновь оказался лицом к лицу с преступлением. И хотя в моей практике оно было далеко не первым, все, что может испытать человек в минуту встречи с дикой бесчеловечностью, вновь поднялось в моей душе. Я снова и снова думал о нелепой, невозможной жизненной ситуации, когда один человек в силу ли беспринципности, извращенности или явного зверства посягает на жизнь другого.

Все четверо преступников недавно освободились из заключения. У всех были солидные сроки. У братьев Коровиных и Патрушева – по десять, у Арнольда Щекалева – шесть лет.

Почему, едва отбыв наказание, они планомерно и скрупулезно подготавливали новое преступление? Уж в ком, в ком, а в них должен был быть страх и перед тюрьмой, и перед законом. Они убедились, что закон суров. Страх наказания, на который так уповал мой сосед и на который уповают еще многие, их не остановил.

Если бы страх сам по себе был активной действенной силой, мы вообще не имели бы рецидивной преступности. Нет ни одного преступника – я могу говорить об этом с полной ответственностью, – который не боялся бы наказания и спокойно выслушивал бы приговор суда.

Когда преступник пойман, изобличен, когда начинается допрос, – первое, на что обычно обращаешь внимание, это отчаянный, подчас нескрываемый страх в его глазах. Что теперь будет? Какое наказание придется понести за совершенное преступление? Эти вопросы можно буквально прочесть на его лице. Да и смешно было бы думать, что даже самый отпетый правонарушитель отнесется с безразличием к своей дальнейшей судьбе, к предстоящему лишению свободы. Но вся слабость чувства страха именно в том и состоит, что он никогда не был и не будет воспитующим чувством.