Но, войдя в «комнаты», как назвал Карцман свою квартиру, он все же убедился, что никуда не перемещался во времени и до сих пор находится в реальном настоящем. Но все же в очень специфичном настоящем. По всем стенам небольшой однокомнатной квартиры были развешаны театральные афиши. Казалось, что тут не обычная жилая комната, а гримерка какого-нибудь актера из провинциального театра. Судя по качеству и формату печати, на стенах висели не только современные анонсы, но и афиши из спектаклей, поставленных еще в тридцатые-сороковые годы двадцатого столетия.

Карцман стоял рядом с Гуровым и с довольным видом наблюдал за эффектом, который, несомненно, произвела на гостя его коллекция. Наконец Лев Иванович очнулся и, оторвавшись от рассматривания афиш, повернулся к хозяину квартирки.

– Лев Иванович Гуров, – представился полковник. – Очень рад познакомиться с вами. Мария очень много о вас рассказывала.

– Ах, – небрежно махнул рукой старичок, – не нужно никаких политесов. Я и так знаю, что вас, молодой человек, привел ко мне вполне практический интерес, который очень далек от разглядывания этих древних афиш. Машенька, ваша жена, она удивительный человек, она замечательная актриса! Таких академических актрис в театре сейчас, к большому моему сожалению, осталось мало. Удручающе мало! Старые таланты уходят вместе с эпохой, – с горечью заметил Карцман, – а новое поколение – это… Это какой-то кошмар – во что превратили сегодня театр! О кино я и говорить не хочу! – возмущенно приговаривал старик. – Я никогда вообще не признавал кино за искусство. А уж современное кинопозорище – тем более! Вы проходите, присаживайтесь, – он усадил Гурова в глубокое кресло, а сам сел напротив и замолчал, чуть наклонив голову и внимательно рассматривая Льва Ивановича.

– Маша сказала вам, по какому вопросу я хотел бы с вами поговорить? – осторожно поинтересовался Гуров у старика, который, как ему показалось, вдруг задремал, сидя с открытыми глазами – настолько внимательно и не моргая старенький критик смотрел на него.

– Да, молодой человек, сказала, – Авенир Исаевич наконец-то моргнул, и Гуров облегченно вздохнул. – Я вообще не люблю современный театр, вы понимаете меня? – как ни в чем не бывало затараторил старик. – Когда-то, в молодости, году этак в пятидесятом минувшего века, я пытался писать пьесы, но мои произведения отвергли и сказали, что тексты не соответствуют веяниям эпохи и времени. Театральное искусство должно шагать вперед, говорили мне, и нужно было писать про индустриализацию, про пятилетки, про колхозы и деревенскую жизнь, в крайнем случае о комсомольцах, а не про любовь. Это, говорили мне, старорежимно, а потому никому не нужно. Но, молодой человек, скажите-ка мне свое мнение. Разве любовь – это не вечное и дивное чувство, о котором писали с самого сотворения мира?! Как любовь может быть неактуальной? Как она может быть старорежимной?