– Что, теперь в театр? – Лев Иванович вышел на улицу и, остановившись, прищурился, взглянув на яркое солнце. – Давай-ка сделаем так. Пока ты с худруком и его секретарем беседуешь, я с актерским составом пообщаюсь. Если кого-то можно застать в театре утром. В общем, кого поймаю, тот и мой, – улыбнулся Гуров и зашагал к машине.

31

31

В фойе театра было прохладно, и Крячко с удовольствием бы остался в этом оазисе, но на входе охранник позвонил в кабинет начальника, и к ним спустился тот самый манерный молодой человек, с которым Станислав вчера говорил по телефону. Поджав пухлые, как у девицы, губки, Владимир Анатольевич Кулешов пригласил обоих полковников следовать за собой, но Гуров остановился на полдороге к большой лестнице, к которой они шли, и спросил:

– Владимир Анатольевич, пока мой коллега с вами беседует и выясняет подробности, могу ли я поговорить с кем-нибудь из актеров или еще с кем-то, кто работает у вас в театре? Есть кто-нибудь сейчас на рабочем месте?

– Конечно же есть, – томно ответствовал секретарь. – У нас рабочий день с восьми часов. И все обязаны находиться на своих рабочих местах независимо от того, когда назначена репетиция. Сцена, уборные актеров и общая зала для собраний – вон в том направлении, – Кулешов небрежно махнул тонкой кистью направо. – Не заблудитесь? А то подождите тут, и я спущусь и провожу вас.

– Нет, спасибо, – ответил Гуров. – Я не заблужусь. Вы лучше вместе со своим начальником ответьте на вопросы Станислава Васильевича. Это очень важно для следствия, – добавил он, нахмурив брови, чтобы придать своему лицу большую серьезность и значимость.

На самом деле Гуров просто не желал, чтобы этот манерный тип ходил за ним по пятам и вынюхивал то, о чем он, Гуров, будет разговаривать с людьми. А поговорить он с ними хотел о худруке и об его руководстве.

Лев Иванович все-таки заблудился. Поворотов и бесчисленных, словно лабиринтов, комнат и подсобных помещений было много, а длинные и полутемные коридоры выводили его иногда то в тупик, а то и в какой-нибудь склад, где грудой был навален реквизит и в беспорядке стояли декорации. В конце концов, окончательно заплутав, он был вынужден крикнуть в очередную полутемную комнату, в которую заглянул, открыв дверь:

– Есть тут кто? Люди!

К его удивлению и большой радости, из полутьмы ему отозвалось не эхо, а живой человеческий голос, а потом и зажегся свет. Гуров оказался в гримерке или, может, в костюмерной. Кругом были зеркала, вешалки с висевшими на них костюмами, стулья, пуфы, на которых были разложены стопки разных шляп и шляпок, париков, а на столиках возле зеркал стояли разные баночки, скляночки, пузырьки и коробочки. Пахло в комнате сладко-горькой смесью нафталина, духов, пудры и ветхого тряпья. В общем, всем тем, чем обычно пахнет в старых театрах на той их половине, куда не заходят праздные зрители.