Хоть отмывай.

Черный наклонился надо мной, тихо постучал по голове, спросил:

— Йо, бро, есть кто дома?

Я не ответил, как не отвечал все последние месяцы. Он положил мне руку на плечо, прошептал:

— Сегодня в Голуэе будет Нельсон, mon[3].

Mon!

Во рту стояла сухость, всегда, от высокой дозы. Я прохрипел:

— Какой еще Нельсон?

Он посмотрел на меня так, будто мне еще хуже, чем он думал, ответил:

— Мандела, mon.

Я с трудом приподнял разум из ямы с гадюками, которые так меня и поджидали, и выдавил:

— А меня… это… колышет?

Он задрал свою футболку — с камерунской командой — и я отшатнулся: первый удар реальности, той реальности, от которой я бежал. Грудь израненная, жуткая, с суровыми рубцами. Все туловище бороздили белые, да, белые шрамы. Я охнул, вопреки себе вспомнив о своей человечности. Он улыбнулся, сказал:

— Меня собирались депортировать, mon, вот я себя и поджег.

Он достал из джинсов зажигалку и пачку «Блю Силк Кат» на десять штук, сунул сигарету мне в зубы, запалил, сказал:

— Теперь ты тоже куришь, бро.

Бро.

Вот это вдруг пробилось и глубоко меня тронуло. Начало процесс возвращения. Он тронул меня за плечо, сказал:

— Ты уж оставайся тут со мной, mon, слышал?

Я слышал.