— Насилуют, насилуют!

Скандал. Милиция. Шум. Я кричу:

— Остановите насильника! Остановите насильника!

Козел воет:

— Не позволю глумиться над Шекспиром! Пусть помирают, когда Шекспир велел.

Юля визжит на весь театр:

— Он извращенец! Он хотел меня в образе Джульетты!

Смольников топает ногой:

— Не позволю трахать моих сотрудников при исполнении ими служебных обязанностей!

Наш ветеран, заслуженный артист, зычным голосом вопит:

— Избавьте Мельпомену от скабрезности!

А его жена, она у нас на полставки старуху Шапокляк играет, рассказывала потом, что в последний раз такое в театре было в девятьсот девятнадцатом, когда матросы по пьянке вместо Дездемоны изнасиловали Отелло. Отелло потом от обиды чуть по-настоящему не задушил Дездемону, еле откачали…

Я этому козлу втолковывал в отделении:

— Гордиться должны. Не каждому удается по роже схлопотать от Джульетты. От самой Джульетты! Это же поэзия. С вашей-то физиономией!

А он, к счастью, умишком не вышел. В милиции вместо своего дня рождения называл день рождения капитана Кука. И нас это спасло. На начальника отделения Кук произвел неизгладимое впечатление. Он никак не мог взять в толк, при чем здесь Кук.

А козел говорил, что, глядя на нас, чувствует себя, как Кук среди дикарей. Юлечка действительно выглядела немного раскованной. А козел совсем распоясался, кричит:

— Не потерплю надругательства над Шекспиром!

И начальник отделения ему очень даже резонно ответил:

— Если это надругательство над Шекспиром, тогда пусть Шекспир и подает заявление. Шекспир, а не капитан Кук.

Потом комиссия. Смольникова перевели в другой театр. Худрук уволил меня по собственному желанию, сказав в качестве напутствия: «Иди с миром и экспериментируй с кем хочешь, только не с Шекспиром», а Юлечку отправил на неделю в пансионат, где отдыхал главный прокурор области, и наказал: «Натворила руками — выправляй ногами». И она справилась, потому что в этом деле очень трудолюбива. Знаю не понаслышке.