– Вряд ли ты захочешь тратить следующие три года на выпускника колледжа. Я не хотел бы мешать тебе жить, – сказал он.
– Ты хочешь сказать, что это я буду мешать тебе жить, – парировала Эбигейл.
– И это тоже, – сказал он.
Так что на самом деле было приятно, что сразу после встречи с Беном Эбигейл погрузилась в бурный роман. Они оба соединились в тесном контакте, словно живя в мыслях друг друга. Смотрели одни и те же фильмы, читали одни и те же книги. Он хотел писать стихи, а Эбигейл, хотя и не признавалась в этом никому, кроме Бена, мечтала стать писательницей. Они были вместе в течение следующих трех лет в колледже, а затем сразу после его окончания переехали в Нью-Йорк, где сняли квартиру в центре города, размером примерно с гараж на одну машину. Бен изменился после колледжа, хотя Эбигейл потребовалось два года, чтобы это заметить. В колледже Бен был доволен тем, что он студент; учился у других, оттачивал свое мастерство, впитывал мир. Но как только они обосновались в Нью-Йорке, Эбигейл устроилась на работу в издательство «Бонспар пресс», а Бен нашел работу в книжном магазине «Стрэнд». Вскоре он стал одержим идеей стать поэтом, подружился с кружком поэтического слэма и разговорного слова (хотя и утверждал, что презирает эти жанры) и тратил больше времени на отправку стихов в литературные журналы, чем, собственно, на их написание. Когда он получал отказы, то дулся целыми днями, а когда его опусы принимали, его настроение мгновенно улучшалось – правда, на все более краткие промежутки времени.
Бен часами зависал в интернете, ввязываясь в склоки на поэтических форумах, и постоянно пил. Эбигейл присоединялась к нему, но только по вечерам. Они встречались с друзьями в «Таверне Пита», и Бен спорил с кем угодно и о чем угодно, что было в его духе, но это стало утомлять Эбигейл. Из бара они приносили споры домой, и иногда, страдая на следующее утро похмельем и совершенно измученная, Эбигейл даже не могла вспомнить, из-за чего они ссорились. Это всегда бывала какая-то мелочь, как в тот раз, когда Эбигейл сказала Бену, что ей очень нравится «Влюбленный Шекспир», и он так расстроился, что исчез на целую ночь.
Через три года после окончания колледжа Эбигейл была готова уйти от Бена. Она пыталась придумать предлог, как сделать это лучше всего, когда случайно увидела его выходящим из «Таверны Максорли» в обнимку с их общей подругой Рут, ювелиром из Бруклина. Эбигейл почувствовала себя оскорбленной в лучших чувствах, словно получила внезапный удар в живот, но это ощущение продлилось меньше часа. Он дал ей выход, и она этим воспользовалась. И все же распутывание их отношений – как в логистическом, так и в эмоциональном плане – заняло почти год. Это был тот же год, когда театр «Боксгроув» обанкротился, а ее родители, которые – по крайней мере, в глазах Эбигейл – являли собой пример компетентной взрослой жизни, внезапно показались ей парой испуганных детей. Эбигейл приезжала домой каждые выходные, чтобы помочь им разобраться с огромным количеством вещей – реквизита и костюмов, – которые они приобрели за двадцать лет, а также чтобы оказать эмоциональную поддержку. Родители были раздавлены не только крахом своего бизнеса, но и тем, что оба воспринимали случившееся как крах всей своей жизни. И они были в долгах, в основном из-за кредитов, которые брали, чтобы дать Эбигейл престижное университетское образование. Все это – разрыв с Беном, неудачи ее родителей – угнетало Эбигейл. Она чувствовала себя опустошенной, не имеющей жизненной цели.
Эбигейл решила переехать назад домой, чтобы помочь им, эмоционально и финансово, перейти к новому жизненному этапу, но родители встретили это предложение в штыки.
– Пожалуйста, Эбигейл, мы не хотим быть тебе обузой, – сказала мать. – Живи своей жизнью. У нас всё в полном порядке.
Но больше всего ее беспокоил отец. С момента краха театра он постарел лет на десять. Однажды вечером, после того как мать легла спать, Эбигейл и ее отец остались смотреть «Двое на дороге» на канале классического кино. На протяжении всего фильма он не выпускал из рук стакан и допил оставшееся с ужина красное вино, после чего сказал Эбигейл, что они уже отменили платную подписку на кабельное ТВ. Мол, она истекает в конце месяца, и теперь он старается посмотреть как можно больше старых фильмов на этом канале.
Что-то в этой конкретной детали так расстроило Эбигейл, что она была вынуждена встать и сказать отцу, что идет в туалет, просто чтобы он не видел, как она плачет.
Когда Эбигейл вернулась, то сказала отцу, который теперь смотрел «Шараду»:
– Я говорила об этом с мамой, и она не была в восторге от этой идеи, но я думаю вернуться домой на некоторое время. Например, я могла бы устроиться на работу в…
– Нет, нет, Эбби. Мы с твоей мамой это обсуждали. Даже не думай. Достаточно того, что ты приезжаешь по выходным, и у тебя есть эта замечательная работа…
– Это не такая уж и замечательная работа.
– Зато она в издательском бизнесе. Ты в самом лучшем городе в мире. Пожалуйста. У нас все абсолютно нормально.
– Хорошо, – сказала Эбигейл. – Я поняла вашу позицию.
Глава 4
Глава 4
Выбитая из колеи из-за разрыва с Беном, чувствуя себя не способной помочь родителям, Эбигейл по возвращении в Нью-Йорк переехала в трехкомнатную квартиру с еще двумя посторонними женщинами и нашла себе подработку няней в одной семье в Верхнем Ист-Сайде – чтобы просто иметь возможность вносить свою долю арендной платы. Она постоянно вспоминала слова отца, мол, у нее есть работа в издательстве в величайшем городе мира, но странным образом, вместо того чтобы сделать ее счастливой, все это заставляло ее чувствовать себя несчастной и никчемной. Она была там, где хотела быть, но чувствовала себя самозванкой, девчонкой из маленького городка, играющей во взрослую в мегаполисе.
И в какой-то момент решила: несмотря на протесты родителей, ей действительно нужно вернуться в Боксгроув, пожить некоторое время с ними или у Зои и устроиться официанткой, чтобы помочь им оплачивать часть счетов. Дело не только в том, что ей хотелось это сделать, она неким образом жаждала этого. Переезд домой даст ей цель.
Эбигейл как раз собиралась осуществить этот план, когда познакомилась с Брюсом Лэмом. Она обедала в кофейне, просматривая объявления о вакансиях в западном Массачусетсе, когда он сел за соседний столик. Эбигейл мельком взглянула на него, как раз в тот момент, когда он взглянул на нее, и они улыбнулись друг другу – быстрыми, вежливыми улыбками городских жителей. Эбигейл вспомнила, как подумала тогда, что, хотя этот приличный на вид тридцатилетний мужчина был в выцветших джинсах и мятом пиджаке, она могла сказать, что эти джинсы и этот пиджак, вероятно, стоили больше, чем ее двухмесячная квартирная плата. А затем вернулась к поискам работы.
Мужчина закончил есть свой салат с козьим сыром, встал, убрал посуду и подошел к столику Эбигейл.
– Извините, – сказал он.
Она посмотрела на него, вопросительно приподняв бровь.
– Могу я пригласить вас сегодня вечером на ужин? – спросил он.
Эбигейл рассмеялась.
– Можете, – сказала она и слегка удивилась быстроте и бойкости своего ответа.
– Вы живете где-то поблизости?
– Довольно близко, – сказала Эбигейл.
Он предложил ресторан с французским названием, и они договорились на восемь часов.
После того как он ушел, Эбигейл подумала, что, по крайней мере, перед тем как уедет, она поужинает в дорогом ресторане в центре Нью-Йорка в обществе абсолютного незнакомца. Пусть это будет ее нью-йоркской историей.
* * *
Ужин и впрямь был хорош. Учитывая то, как Брюс пригласил ее на свидание, она думала, он будет выпендриваться, – но Брюс оказался очень простым. Почти наивным. Он только что переехал в Нью-Йорк из Кремниевой долины, где жил («нет, не жил, а просто кодировал») последние десять лет. Он основал две компании и продал обе, и ему надоело быть генератором идей. Вместо этого Брюс решил стать финансистом и открыть собственный бизнес – стать бизнес-ангелом[3] инновационных проектов. («Я не хотел делать этого в Кремниевой долине, и я всегда мечтал жить в Нью-Йорке».)
На третьем свидании Эбигейл рассказала ему про свой план уехать из Нью-Йорка и вернуться к родителям, а также о чувстве вины из-за кредитов на учебу в колледже и о том, как тяжело сейчас ее родителям и как она в любом случае устала от большого города. Эбигейл произнесла все это на одном дыхании, но ее голос осекся на слове «беспомощная», и другой голос в ее голове тотчас представил, как Брюс прямо сейчас ищет глазами знак «Выход».
Но, когда она закончила, он сказал:
– Я оплачу твои кредиты на колледж.
– Что?
– Я их оплачу. Какая там у тебя сумма?
– Дело не в ней. Я не позволю, чтобы ты выплачивал мои кредиты на колледж.
– Послушай. Я все время жертвую деньги на благотворительность. В моем возрасте у меня сейчас больше денег, чем я смогу потратить за миллион лет. Ты хороший человек. Думаю, твои родители тоже хорошие люди. Позволь мне закрыть твои кредиты. Ты всегда можешь вернуться домой. Я не пытаюсь заставить тебя остаться в Нью-Йорке.
– Это безумие. Мы даже толком не знаем друг друга.
– Послушай, – сказал Брюс и глубоко втянул носом воздух. Они сидели в дорогом гастропабе в углу зала, между ними стояла тарелка фаршированных трюфелями яиц, и, чтобы быть услышанными, им обоим приходилось говорить чуть громче обычного. – Когда я жил в Кремниевой долине, я постоянно делал презентации, и стандартной практикой моих коллег было репетировать их, точно знать, что вы собираетесь сказать, и придерживаться сценария. Я же поступал с точностью до наоборот. Я приходил на презентации и просто говорил от чистого сердца, описывал свой продукт именно таким, какой он есть. Я никогда не репетировал. Меня никогда не волновало то, как я буду смотреться со стороны. Я просто приходил с полной честностью, и это делало все гораздо проще.