– Ты поэтому пошла учиться в медицинский? – спросила Яна.

Остальные с подозрением рассматривали меня. Им, наверное, казалось, что я пытаюсь стать одной из них, доказать, что я не чужак в их стае, и что не понаслышке знаю обо всех их проблемах.

– Мне хотелось помочь хотя бы одной семье, не дать ей развалиться подобно нашей.

– Уверена, их больше одной, – тихо сказала Лола.

– Или даже больше десяти, – подмигнул Липп.

Я широко улыбнулась. Неправильно просить их довериться, пока не сделала этого сама. Может быть, теперь в нашем общении наметится прогресс. Ведь, если это не сработает, придется сдаться и оставить это место.

Увидимся на официальном допросе

Увидимся на официальном допросе

Утром мы с Эдом ели круассаны с шоколадной начинкой и пили кофе с молоком. Брат признался, что впервые за долгое время выспался, а я поделилась успехами с группой. Наверное, таких людей, как мы, называют зацикленными. Вся наша жизнь сводилась к обсуждению самочувствия Эда, его творчества и моей работы. И в тот момент, когда мне начинало казаться, что нужно расширить кругозор, я вдруг осознавала, что это невозможно. Когда долго о чем-то думаешь, мысли, обычно хаотично извивающиеся в голове, начинают сплетаться. Если думаешь о чем-то дольше пяти лет, они превращаются в плотный клубок. Когда же проходит десятилетие, этот самый клубок становится прочным нерушимым камнем, с годами опускающимся все ниже и ниже, пока не оказывается там, где обитает душа.

Стрелки на часах перевалили за обед, я как раз закончила изучать историю болезни нового пациента и начала составлять схему лечения, когда в мой кабинет вошел полицейский. Высокий темноволосый, слегка прихрамывающий, мужчина вошел без стука и сразу направился к моему столу. Он, видимо, из тех, кто сразу приступает к делу. Неужели кто-то из моих бывших или текущих пациентов пострадал, и меня обвинят в этом?

После его долгого представления и моего легкого кивка, он без приглашения сел напротив меня и тяжело вздохнул. Помимо того, что он – следователь, я запомнила его имя – Леонид.

– Могу я узнать цель вашего визита? – тихо спросила я, надеясь, что не случилось чего-то непоправимого.

– Да, разумеется. Дело в том, Ева Юрьевна, что сегодня утром нашли тело. Мы уверены, что это – Филипп Иванцов – пациент вашего центра. Ваше руководство сообщило, что вы ведете некую группу из шестерых человек, в которую входил погибший. Не могли бы вы рассказать мне, в чем суть этих встреч?

– Филипп мертв? – я вцепилась в папку, лежащую на столе, и прижала ее к груди.

– Убит, если быть совсем точным. Вы в порядке? – Леонид выглядел обеспокоенным.

Заметив на соседнем столе графин с водой, он молча подошел к нему и через минуту вернулся ко мне, протягивая, наполненный до краев, стакан.

– Держите.

Пока стакан не оказался в руках, я даже не подозревала, что меня так сильно трясет.

– Спасибо.

Следователь сел обратно. Ему явно хотелось поскорее продолжить разговор, но он молча дождался, пока я первая возьму слово.

– Извините, просто… – Я провела ладонью по неожиданно вспотевшему лбу. – Два дня назад у нас прошла очередная встреча. И она закончилась довольно неплохо, все ушли в хорошем настроении.

– Довольно неплохо? А обычно бывает хуже?

Я задумалась, вспоминая последнюю встречу. Стоит ли рассказывать ему о конфликте между Липпом и Элей?

– Извините, а это – официальный разговор? То есть, разве мне не должны прислать повестку на допрос?

Неожиданно для себя я стала мамой-медведицей, решившей защищать каждого из моих подопечных.

– Мы будем в официальном порядке допрашивать каждого из вашей группы, и вас в том числе. В данный момент мои коллеги общаются с психиатром, который занимался лечением Филиппа, но вы, как по мне, знаете его ничуть не хуже. Не так ли?

– Знаю ли я Филиппа? Мне знаком его диагноз и его собственное отношение к болезни.

Леонид открыл блокнот и что-то записал.

– И какое же у него было отношение к диагнозу?

– Отрицательное, конечно же. Думаете, кто-то из наших пациентов рад, что болеет?

Следователь поднял руку.

– Успокойтесь, пожалуйста. Это – обычные вопросы. В чем именно выражалось его отрицательное отношение к болезни?

– Простите, – я замолчала на некоторое время, мне жизненно необходимо перевести дух, успокоить сбившееся дыхание, унять нарастающую тревогу.

Все тщетно. Филипп мертв, и никаким молчанием мне не унять появившийся страх.

– Недавно я дала им задание по арт-терапии. Перед ними стояла задача нарисовать то, как они представляют болезнь и рассказать, что они к ней чувствуют. Липп, так мы его называли в группе, сравнил пироманию с прожорливой тварью. Так он подписал свой рисунок.

– Понятно. Значит, несмотря на лечение, тяга к поджогам никуда не ушла?

– Думаю, мне не хватает компетенции отвечать на подобные вопросы. На это сможет пролить свет его лечащий врач.

– Филипп казался вам опасным? Кто-то мог увидеть в нем угрозу?

– Странные вопросы вы задаете, – на тяжелых непослушных, едва держащих меня, ногах я поднялась с места и подошла к окну. – Каждый человек представляет опасность, разве нет?

Леонид отложил блокнот и тоже встал.

– Кто-то из вашей группы мог желать ему смерти?

– Что? – я резко обернулась. Следователь явно собирался уходить и задал мне напоследок, видимо, самый каверзный из всех заготовленных вопросов. – Нет!

– Вы уверены? Он с кем-то конфликтовал? Мы будем допрашивать каждого из них, помогите нам. Подскажите, на ком стоит особенно сконцентрироваться?

– Сконцентрироваться? Это еще, что значит? На кого вам стоит надавить посильнее? Из кого стоит силой выбить признание? Увидимся на официальном допросе, мистер следователь, – я широко распахнула дверь и, дождавшись, пока он выйдет, громко хлопнула ей.

Спокойная смерть не для нас

Спокойная смерть не для нас

Все люди делятся на тех, кто дает и тех, кто забирает. Одни щедро одаривают, другие с жадностью отнимают. Первые даруют жизнь, вторые ее похищают. На каждую встречу приходится одно расставание, а на каждое приобретение – потеря. Я слишком сильно радовалась прорыву в нашей группе. Настолько сильно, что вселенная решила лишить нас Филиппа.

Наша группа – далеко не единый организм. Любого из шестерки можно убрать – ничего не изменится. Но у случившегося будут последствия. Я думала об этом весь вечер и долгую ночь. Не удавалось даже задремать – все рисовала в воображении мертвого Липпа. Что с ним стало? Он заступился за девушку в подворотне, которую хотели изнасиловать, а негодяи избили его до смерти? Или он оказал сопротивление грабителю, позарившемуся на его золотые часы, за что был ранен ножом? Меньше всего верилось, что кто-то спланировал это, разработал целую стратегию, продумал все до мелочей, выждал нужный момент и напал, застав его врасплох. Когда я перестала думать о том, почему его убили, в голову полезли мысли о том, было ли ему больно, успел ли он все осознать? А много ли было крови?

В четыре часа утра я решила даже не пытаться уснуть и отправилась в комнату Эда, где все еще горел свет. Когда дверь открылась, мы встретились уставшими взглядами. В каком-то роде мы оба опустошены, но каждый по-своему.

К тому времени, когда я закончила свой рассказ о случившемся, брат без остановки нервно покусывал прядь рыжих волос и часто моргал.

– Это плохо, Ева. Еще проблем с законом нам не хватало.

Эд начал осматриваться по сторонам, словно вся его жизнь оказалась под угрозой, и все, принадлежащие ему краски с картинами могли исчезнуть в следующую минуту. Он слишком сильно любит все, что имеет. Иногда можно услышать, как брат разговаривает с кисточкой, называя ее непослушной, и уговаривает холст быть более податливым.

– Не думаю, что у нас будут проблемы с законом, – с сомнением высказалась я.

– Они проведут обыск в квартире?

– А у тебя здесь что-то запретное хранится?

Эд пожал плечами и принялся наматывать прядь волос на большой палец.

– Они кого-то подозревают?

– Следователь спрашивал о членах нашей группы. Хотел, чтобы я выдвинула кандидатуру на роль главного подозреваемого.

Брат явно о чем-то задумался, он откинулся на спинку дивана, закрыл глаза, а сам принялся перебирать пальцы, словно пересчитывать один за другим.

– Это – разумно, – громко выпалил он, широко раскрыв глаза. – Шестеро много времени проводили вместе. Думаешь, у этого Филиппа есть другие друзья?

Я развела руками. Липп любил поболтать, но почти всегда говорил не по делу. Он мог часами обсуждать других, шутить на пустом месте, иронизировать, выдавать по три сарказма в минуту, и лишь в редкие минуты проглядывалось его истинное «я», и оно довольно мрачное. Это та бездна, в которую не нужно долго вглядываться – достаточно одного мимолетного взгляда, чтобы все ощутить.

– Может, это кто-то из его коллег? – предположила я.

– Брось, Ева! Что могут не поделить пожарные? Кто больше воды выльет на огонь?

– А что могли не поделить в нашей группе?

Эд массировал шею с закрытыми глазами. Ему жизненно необходим полноценный отдых, а не пара часов сна в сутки.

– Откуда мне знать? Он же пироман.

– Эд, – начала я, – убили человека, как это можно осознать? Не понимаю, как это могло произойти с Филиппом?

Брат посмотрел на меня так четко и ясно, будто наконец-то прозрел, и больше не осталось в мире тайн, которые он еще не разгадал.