Это была девчонка лет девятнадцати. С симпатичным, несмотря на прыщи, лицом и примерно сорока фунтами лишнего веса. Она смотрела перед собой делано-безразличным взглядом, но я сразу догадался, что внутри она прямо-таки кипит от злости. Если у нее и дальше так пойдет, то вскоре ей грозит превратиться в тетку, которая собственным детям дает на завтрак чипсы, а на бампер своей машины лепит наклейки с грозными предостережениями и большим количеством восклицательных знаков. Но пока она оставалась просто одной из многих разочарованных жизнью молодых девиц с паршивыми перспективами на будущее. Наконец ее взгляд зацепился за меня, и я тут же поинтересовался, не продают ли они газеты.
— Чего продаем? — переспросила она.
— Газеты. У вас можно купить газету?
Ответом мне было равнодушное молчание.
— Газета. Это примерно как главная страница, только без анимированных баннеров.
Ноль эмоций.
— На главной странице обычно помещают фотографии. И подписи под ними. А иногда в левом нижнем углу можно видеть цветную диаграмму.
— Это ресторан, — сказала она, как будто этим все объяснялось. Отошла к кофемашине, оперлась о стойку, достала мобильник и принялась молотить пальцами по клавишам — отправляла кому-то эсэмэску.
Я посмотрел на ближайшего к нам соседа, но он был полностью поглощен едой. Я перевел взгляд на Энджи. Она пожала плечами. Я развернулся на стуле. Возле входа в обеденный зал было что-то вроде стойки с печатной продукцией. Я подошел к ней. Верхний ряд занимали бюллетени по купле-продаже недвижимости; на нижнем были выставлены туристические буклеты, посвященные местным красотам. Я просмотрел обложки. Ничего интересного. В основном реклама. Я открыл один из буклетов и сразу наткнулся на цветную карту с обозначением всех автозаправок, зеленых театров, антикварных лавок, торгового центра в Ли и стеклодувной мастерской в Леноксе, а также магазинов, где можно было приобрести кресла из Андирондака, стеганые одеяла и одежду ручной вязки.
Найти на карте Беккет и Западный Беккет для нас не составило никакого труда.
Мы узнали, что здание на холме, которое мы миновали утром, было школой танцев под названием «Подушка Иакова», а пруд, мимо которого мы проезжали с дюжину раз, оставался безымянным. Помимо них единственными достопримечательностями были охраняемый штатом лес Мидлфилд и парк Макмиллана, к которому примыкал парк для выгула домашних животных.
— Собачья площадка, — произнесла Энджи именно в ту секунду, когда я заметил его на карте. — Думаю, имеет смысл туда заглянуть. Все равно других идей нет.
Девица за стойкой шлепнула перед Энджи тарелку с чизбургером, с утомленным видом толкнула ко мне сэндвич с индейкой и исчезла где-то в глубинах кухни прежде, чем я успел сказать, что вообще-то просил без майонеза.
Пока мы изучали карту, большинство посетителей испарились. Кроме нас, в забегаловке оставалась только средних лет пара; они сидели молча, предпочитая пялиться в окно на дорогу, а не друг на друга. Я встал, прошел вдоль стойки и нашел завернутый в бумажную салфетку прибор из ножа и вилки. Вернувшись на свое место, я ножом стал счищать с сэндвича майонез. Энджи с интересом понаблюдала за моими действиями, после чего вернулась к своему чизбургеру. Я откусил от сэндвича и сейчас же заметил, как повар, мелькавший в глубине кухни, двинулся куда-то в сторону. Послышался хлопок двери; до меня донесся слабый запах табачного дыма и приглушенные голоса: видимо, он разговаривал с вышедшей раньше девицей.
На вкус сэндвич был отвратительным. Индейка — сухая, как мел; бекон — как резина; салат коричневел на глазах. Я уронил его на тарелку.
— Как твой бургер?
— Гадость, — сказала Энджи.
— А чего ты его ешь?
— От скуки.
Я посмотрел на чек, который положила перед нами выпускница школы хороших манер. Шестнадцать баксов за два говенных сэндвича и еще более говенный сервис. Я сунул под тарелку двадцатку.
— Неужели ты дашь ей чаевые?
— Еще как дам.
— Она их не заслужила.
— Не заслужила.
— А чего тогда?
— Прежде чем стать частным сыщиком, я столько лет проработал официантом, что дал бы чаевые даже Сталину.
— Или его правнучке.
Мы оставили деньги, взяли карту и ушли.
В парке Макмиллана имелись бейсбольное поле, три теннисных корта, большая детская площадка для школьников и маленькая, зато яркая — для дошколят. Сразу за ними тянулись две площадки для выгула собак: одна, огороженная, овальной формы, предназначалась для собак мелких пород, вторая, тянувшаяся вокруг первой, — для крупных псов. Складывалось впечатление, что кто-то немало постарался, чтобы сделать площадки максимально удобными для четвероногих питомцев — повсюду валялись теннисные мячики, а под каждым из четырех питьевых фонтанчиков стояли металлические миски. Еще мы увидели обрезки каната, каким обычно привязывают лодки. Собакам в Беккете жилось отлично.
В этот ранний вечерний час народу в парке было немного. Два молодых парня, средних лет женщина и пожилая пара выгуливали двух веймарских легавых, одного лабрадудля и брехливого корги, который командовал всем этим собачьим войском.
Никто из посетителей парка не опознал Аманду по показанной нами фотографии. Или не пожелал опознавать. В наше время люди не питают доверия к частным сыщикам, часто считая нас еще одним символом эпохи, ознаменовавшей кончину неприкосновенности частной жизни. С этим трудно спорить.
Парни с легавыми отметили сходство Аманды с героиней «Сумерек», если не считать прически, рисунка скул, носа и близко посаженных глаз. Затем они принялись спорить, как точно звали актрису, игравшую ее роль, — Кристен или Кирстен, но я не стал дожидаться, пока спор перейдет в разборку, напоминающую схватку между поклонницами вампира Эдварда и оборотня Джейкоба, и направился к женщине.
Она была одета со вкусом, но под глазами у нее залегли мешки такого размера, что в них можно было складывать мелочь. Верхние фаланги указательного и среднего пальцев у нее пожелтели от никотина. Единственная из посетителей парка она держала свою собаку — лабрадудля — на поводке. Каждый раз, когда псина его дергала, отбиваясь от наседавших на нее трех остальных, лицо женщины кривилось в сердитой гримасе.
— Даже если бы я ее знала, с какой стати стану вам об этом говорить? — сказала женщина. — Я вас знать не знаю.
— Если бы вы узнали меня поближе, я бы вас не разочаровал.
Она уставилась на меня немигающим взглядом, не выражавшим никакой особенной враждебности и оттого казавшимся особенно враждебным.
— Что натворила эта девушка?
— Ничего, — сказала Энджи. — Просто сбежала из дома. А ей всего шестнадцать лет.
— Я тоже в шестнадцать лет сбежала из дома. Но через месяц вернулась. До сих пор не пойму зачем. Могла бы не возвращаться. Осталась бы там.
Говоря «там», она ткнула подбородком в сторону детской площадки, на которой толпились детишки с мамашами, куда-то за парковку и высившиеся за ней синей грудой Беркширские холмы. Наверное, она полагала, что по ту сторону горного хребта ее ждала лучшая жизнь.
Энджи сказала:
— Девочка горько пожалеет о том, что убежала. У нее впереди — Гарвард, Йель. Любой университет по ее выбору.
Женщина дернула поводок.
— И ради чего? Чтобы получить работу в какой-нибудь конторе с зарплатой чуть выше минимальной? И повесить свой сраный диплом на стенку? И потратить следующие тридцать-сорок лет жизни на то, чтобы научиться спекулировать ценными бумагами и лишать людей работы, домов и пенсионных сбережений? А иначе для чего она
Когда она договорила, в глазах у нее стояли слезы. Дрожащей рукой она полезла в сумочку за сигаретами. Мне вдруг стало трудно дышать, словно воздух наполнился мелкими колючками. Энджи тоже стояла как оглушенная. Я отступил на шаг. Парочка геев и пожилая чета смотрели на нас любопытными взорами. Женщина выдала свою тираду не повышая голоса, но в ее интонациях было столько ярости и боли, что нам всем сделалось не по себе. Нельзя сказать, что меня это удивило. В последнее время мне все чаще приходится сталкиваться с чем-то подобным. Задаешь человеку простой вопрос или отпускаешь самый невинный комментарий, а в ответ на тебя обрушивается лавина гнева и горьких сожалений. Люди перестали понимать, что с ними происходит. И как до этого дошло. Словно однажды утром они проснулись и обнаружили, что все дорожные указатели украдены, а все карты стерты. В бензобаках нет топлива, в гостиной — мебели, а в твоем доме живут чужаки.
— Сочувствую вам, — выдавил я из себя. Что еще я мог сказать?
Она трясущейся рукой поднесла сигарету ко рту и прикурила от такой же трясущейся зажигалки.
— При чем тут ты?
— И все равно я вам сочувствую.
Она кивнула и беспомощно посмотрела на нас с Энджи.
— Просто надоело все, сил нет смотреть на это паскудство.
Она прикусила нижнюю губу и опустила глаза. Дернула поводок и повела своего лабрадудля прочь из парка.
Энджи тоже закурила, а я приблизился к пожилой чете, держа в руках фотографию Аманды. Мужчина стал ее рассматривать. Женщина даже не подняла на меня глаз.