В самом конце лежал сложенный лист бумаги – рукописный черновик какого-то письма. Оно было датировано 22 февраля 1991 года и адресовано некоему администратору из Американской академии искусств и литературы в Нью-Йорке. Я пробежала глазами письмо и лишь во время повторного чтения сообразила, что это отказ от престижной награды:
«Благодарю вас за то, что оказали мне столь высокую честь и удостоили Римской премии. Я была бы счастлива принять это щедрое предложение – год стажировки в Американской академии в Риме[25], но в силу обстоятельств семейного характера пока вынуждена оставаться в Авроре. Не исключено, что в будущем у меня появится возможность принять такую стипендию, и надеюсь, вы будете иметь в виду мою кандидатуру. Но если нет, позвольте еще раз поблагодарить вас за столь высокую награду, от которой, к сожалению, сейчас я должна отказаться».
«Благодарю вас за то, что оказали мне столь высокую честь и удостоили Римской премии. Я была бы счастлива принять это щедрое предложение – год стажировки в Американской академии в Риме[25], но в силу обстоятельств семейного характера пока вынуждена оставаться в Авроре.
Не исключено, что в будущем у меня появится возможность принять такую стипендию, и надеюсь, вы будете иметь в виду мою кандидатуру. Но если нет, позвольте еще раз поблагодарить вас за столь высокую награду, от которой, к сожалению, сейчас я должна отказаться».
Вне сомнения, она переживала, как бы чего не случилось со мной в ее отсутствие. Или с папой. Или с нами обоими.
Что бы это могло быть, я понятия не имею.
Часто я обвиняла М. в том, что она стремится покинуть Аврору, вернуться в Нью-Йорк, чтобы вести там, как раньше, «гламурную» жизнь. Я смеялась над ней, дразнила и мучила ее, а сама была в ужасе от такой перспективы: мы с папой остались бы одни в большом доме, где в любую минуту может произойти нечто страшное…
М. из раза в раз спокойно убеждала меня, что не имеет ни малейших намерений уезжать из Авроры. Что она здесь «абсолютно счастлива», находится на «творческом подъеме» и «очень благодарна», что ей предложили место художника-педагога в колледже.
* * *
Из моих глаз хлынули слезы. Из горла вырвались хриплые всхлипы.
Глава 33
Глава 33
Поползли слухи, что один из коллег-художников М. из колледжа Авроры после ее исчезновения начал вести себя «странно», «подозрительно».
Этот Элк – разумеется, Элк, кто же еще! – пылко, неистово рассказывал об М. всем, кто готов был его слушать. Утверждал, что ему известна о ней «конфиденциальная информация», что он ее «наставник». А вскоре и вовсе развил бурную деятельность, якобы ведя собственное расследование: расспрашивал, даже «допрашивал» всех в колледже об их отношениях с М., набравшись наглости, обращался или пробовал обратиться к родственникам М., проживающим в Авроре. (Разумеется, мы с отцом отказались с ним встречаться.) Отмечали, что Элк будто и впрямь искренне переживает за мою сестру, опасаясь, что она, возможно, «стала жертвой преступления», что М. «где-то держат взаперти помимо ее воли». Однако вел он себя нахраписто, агрессивно, вопросы задавал откровенно бестактные, что больше было бы свойственно ревнивому любовнику, а не обеспокоенному коллеге.
Из возбужденной болтовни наших любящих посплетничать родственников мы с папой узнали, что Элк попытался сразу же принять участие в полицейском расследовании, заявив, что он знаком с жизнью М. «изнутри». Он постоянно названивал в полицию, сообщая сведения, которые или были уже известны следователям, или не имели существенного значения, или были неточными. Элк хвастался местным полицейским, что для М. он ближе, чем любой из ее родственников, хотя семья Фулмер будет это «решительно» отрицать. Именно благодаря ему, Элку, М. приняли на работу в колледж, он ее «давний наперсник» и наставник.
Очень скоро следователи стали относиться к Элку с подозрением. Несколько раз он заявлялся в полицию подшофе, от него разило спиртным. Говорил возбужденно, разражаясь бессвязными монологами, потом вдруг осекался и вслух спрашивал сам себя, не следует ли ему нанять адвоката, прежде чем сказать что-то еще. Намекал, что у М. была некая «тайная миссия», в которой он выступал «доверенным помощником», но дальнейших подробностей не раскрывал.
Когда следователи спросили его в лоб, состоял ли он с М. «в отношениях», Элк лукаво ответил:
– Сэр, это слишком личный вопрос. Джентльмен о таких вещах не распространяется.
Элка спросили, где он был 11 апреля.
– К чему это вы клоните?! – негодующе воскликнул он, в очередной раз высказав вслух мысль, что ему, пожалуй, следует нанять адвоката.
Говорят, Элк был безмерно доволен тем, что в полиции у него сняли отпечатки пальцев.
* * *
– И его, что,
Мне это тоже показалось странным. Увы, так у нас работает провинциальная полиция. Да, у них нет улик, свидетельствующих о причастности Элка к исчезновению моей сестры, но, казалось бы, сотрудники полиции Авроры должны хоть как-то продемонстрировать общественности, что они
* * *
После моего визита в мастерскую М. и нашей неловкой встречи в колледже Элк, похоже, решил, что между нами возникло некое
Несколько раз этот вульгарный
«В знак соболезнования нашей с вами утрате. Ваш друг Элк».
Разумеется, я сочла поступок Элка дерзким и нелепым. Готова была с презрением выбросить букет в мусор, но Лина заахала, восхищаясь его красотой, а отец был одурманен ароматом лилий (он не знал, кто принес нам цветы, а я не стала его просвещать, чтобы не расстраивать), поэтому я вопреки здравому смыслу разрешила оставить букет. Мы поставили его в хрустальную вазу в комнате, где бывали чаще всего, – на кухне.
И, где бы я ни находилась в нашем доме, меня всюду преследовал аромат лилий – чарующий, навязчивый…
Некоторое время спустя этот пузатый
Я зарделась, увидев Элка совсем близко от себя: он стоял в очереди к моему окошку, хотя людей в другое было меньше.
(У нас на почте мы не видим необходимости в быстром исполнении служебных обязанностей. Изначально именно я задала неспешный темп работы, чем привела в ярость своих коллег, не одобрявших того, как я с неторопливой методичностью обслуживаю посетителей, но вскоре они вступили со мной в негласное соревнование: каждый старался работать как можно медленнее, проявляя раздражающее внимание к разнообразным мелочам. Те, кто впервые наведывался в наше отделение, пребывал в недоумении: почему очередь двигается так медленно? Жители окрестных домов, часто приходившие к нам, привыкли к этому и ждали со снисходительным смирением. Мы же
И вот как-то днем на почту пришел Элк. Он не сводил с меня серьезного взгляда, даже дерзнул улыбнуться из глубины своих мохнатых бакенбард, словно забыл, что я уже раз десять отклоняла его знаки внимания! Мне ничего не оставалось, как обслужить его: не так давно я надолго отлучалась в туалет, и если бы опять покинула рабочее место, коллеги стали бы громко возмущаться. Но я твердо решила не смотреть на него, не показывать, что узнала его, не отвечать на теплое приветствие, произнесенное до нелепого задушевным тоном, словно мы с ним были старые друзья.
Купив марки, Элк спросил, не соглашусь ли я встретиться с ним после работы (почта закрывалась в пять часов) и выпить чего-нибудь? Может быть, кофе?
– Я не пью! А кофе ненавижу! – раздраженно буркнула я, чувствуя, что у меня пылают щеки.
Сердце громко колотилось от глупого волнения. На губах Элка играла озорная полуулыбка. Он словно поддразнивал меня, но уже вел себя не столь спесиво и по-хамски. Это было неожиданно.
Я немного опасалась, что Элк будет дожидаться меня на почте или у выхода на улице, но он ушел.
Ночью я глаз не сомкнула. Лежала без сна в темноте и слушала, как колокол на башне колледжа Авроры отсчитывает каждый минувший час.