Но Элка это не смутило. Он по-приятельски последовал за мной к выходу. Крупный мужчина, шел он довольно проворно, будто медведь на задних лапах. Словно давней подруге, доверительно сообщил, что на него оказали влияние английский художник Люсьен Фрейд[31] с его «беспощадным взглядом», а также Фрэнсис Бэкон[32].

– Я считаю, что мы образуем единую триаду. Историки искусства это отметят. В середине XX века Фрейд и Бэкон были пионерами стиля, который можно назвать «кошмарное сверхнатуралистичное изображение человеческого тела», а в конце ХХ века Элк развил это видение до его эстетического завершения. И даже пошел чуть дальше!

Какой бесстыдный эгоизм! Фрейд, Бэкон, Элк – через запятую.

– Как и Фрейд с Бэконом, на ранних этапах своего творчества я пережил нападки мещан, – продолжал Элк, – даже, пожалуй, нападки более яростные, поскольку я избрал местом проживания провинциальный городок. Поступали жалобы от нескольких членов попечительского совета колледжа: они называли мои работы «безнравственными», «непристойными», «противными духу христианства». Но у меня пожизненный контракт, они не смеют меня уволить. Это крайне негативно отразилось бы на репутации колледжа Авроры. Принято считать, что здесь учатся только самые лучшие студенты, хотя известно, что треть набора составляют родственники его выпускников, – фыркнул Элк с задумчивым видом.

Мы вышли на улицу. Я остро сознавала, что Элк идет рядом – внушительная фигура в заляпанном краской комбинезоне. Его волосы развевались на ветру, как у викинга из телесериала. Студенты старших курсов, встречавшиеся нам на пешеходных дорожках, бросали на нас любопытные, озадаченные взгляды. Двое или трое поприветствовали его: «Здравствуйте, профессор Элк», даже не замечая, какое дурацкое у художника имя.

Получалось, что чем больше времени проводишь в обществе этого человека, тем менее глупым он кажется. Происходило некое размывание, истирание восприятия глупости, если объект насмешек никак не реагировал на них.

Поглаживая бакенбарды, Элк рассуждал о «врагах-мещанах» – «извечных противниках художника» и «особых трудностях в изображении обнаженной натуры».

– То, что обычным людям кажется уродливым, художник с воображением преобразует в красоту. Если встать совсем близко к моим портретам (как, я видел, это сделали вы, Джорджина), вы становитесь с ними единым целым. Вы уже не просто зритель – спокойный, отстраненный, – как в случае со скульптурами М. Мое искусство приглашает вас стать частью картины, наступает осознание, что вы такой же человек, как фигуры на полотне, – простой смертный.

– Но… зачем?

– Что «зачем»?

– Зачем осознавать, что ты обычный человек, тем более «смертный»? Лично я не хочу.

Я рассмеялась – нервно, взволнованно. Близость Элка меня возбуждала, подзадоривала. Как и сам Элк, я чувствовала себя дерзкой, безрассудной.

– Ага! Значит, вы, как и ваша сестра, боитесь человеческого тела – так? Вы боитесь женского тела или мужского? Или и того, и другого?

– Ни того, ни другого.

– Вот как! «Ни того, ни другого», – повторил мои слова Элк своим низким хрипловатым голосом, в котором мне послышалось сдержанное одобрение.

Раньше никто со мной так не разговаривал. Малейший намек на то, что, по мнению авторитетного человека, Дж., возможно, производит более сильное впечатление, чем М.

Ну да! Ты ведь такая же, как Элк. Прямолинейная, беззастенчивая. А М. была слишком жеманной.

Словно читая мои мысли, Элк выразил их с невероятной точностью:

– Да. Вы гораздо более приземленная, чем ваша сестра. Она воображала себя существом неземным.

Какое лестное мнение! Ах, как жаль, что М. этого не слышит.

– Внешне вы совсем другая. При ходьбе твердо ступаете на пятки. А у нее походка как у балерины.

Элк вроде бы похвалил меня, но мне не очень понравилось это сравнение. Я вежливо сказала, что мне пора идти, меня ждут дома.

– Джорджина, вы художник? Мне кажется, что да – причем безапелляционный.

Безапелляционный. Знакомое слово. Подразумевает категоричность, бескомпромиссность. Именно.

Я осторожно объяснила, что не художник. В детстве никто не поощрял мои стремления. Никто не потакал моему желанию вести эгоистичный образ жизни. Мне приходилось быть «ответственной» дочерью по отношению к матери, когда она болела, и по отношению к отцу, для которого смерть мамы стала катастрофой. Я не могла заниматься собой, потому что нужна была родным. В отличие от сестры. Та, не раздумывая, уехала в Нью-Йорк, бросив родителей.

– Да, художники – эгоисты, – довольно усмехнулся Элк. – Живут под воздействием самогипноза. Пикассо говорил: «Ничто не интересует меня так, как то, что у меня в голове».

Можно подумать, ты – Пикассо? Ха-ха.

Я учтиво попрощалась с Элком: дома меня ждет отец.

(Какова вероятность того, что Милтон Фулмер ждал свою дочь, если в это время дня он обычно висел на телефоне, беседуя со своим нью-йоркским консультантом по планированию финансовых операций? Но Элк, нахальный Элк, не мог этого знать.)

Я поспешила прочь. Лицо мое раскраснелось, дыхание участилось, но я улыбалась. Есть!

Элк за мной не побежал. Я была уверена, что он смотрит мне вслед с застывшей полуулыбкой на губах.

«Это она, сестра. Как ее зовут? Джорджина».

Спускаясь по холму к Драмлин-роуд, которая через полчаса приведет меня к заднему фасаду нашего дома на Кайюга-авеню, я услышала за спиной крик, зычный и истошный, как рев лося: «Я приду к вам в гости, Джорджина! В ближайшее время».

Глава 34

Глава 34

Визит следователей.

Вскоре после исчезновения М. в апреле месяце полиция зачастила в наш дом, наводя справки о старшем художнике-педагоге из колледжа Авроры, о чем тот не знал.

Поскольку Элк (умышленно?) навлек на себя подозрения следователей, те, естественно, расспрашивали о нем папу и меня: бывал ли он у нас дома, состоял ли с моей сестрой «в дружеских или интимных отношениях», жаловалась ли М. когда-нибудь на то, что Элк – или еще кто-то – «преследует» ее.

На эти вопросы мы с папой твердо отвечали: нет, нет и нет.

– Вы уверены? – уточняли следователи в штатском, с сомнением глядя на нас, словно ждали, что мы вот-вот изменим показания или внезапно вспомним некое важное событие, о котором почему-то забыли упомянуть.

У полиции крайне нудный способ ведения следствия: они снова и снова задают вопросы, на которые ты уже постарался ответить максимально подробно. И приходится запастись терпением, чтобы не сорваться и не съязвить: «Вы что – не слушаете? Я уже ответила на тот тупой вопрос».

Однако когда следователи последний раз спрашивали меня об Элке, я со злости все порывалась сказать, будто не уверена, что Маргарита не упоминала про Элка. Возможно, М. все-таки кто-то преследовал и этим кем-то вполне мог быть Элк.

Даже этого гипотетического предположения было бы достаточно, чтобы навлечь на Элка неприятности. Если сейчас полиция считала его «возможным фигурантом», то после моих заявлений его запросто могли переквалифицировать в «подозреваемого».

Несмотря на то что несколько полицейских департаментов разной степени компетентности предавали гласности сведения о ходе следствия, к концу лета так и не было выявлено ни одного настоящего «подозреваемого». Следователи допросили несчастного Уолтера Лэнга и других мужчин – друзей, предполагаемых любовников, знакомых и коллег моей сестры, но никого не арестовали: не было доказательств того, что кто-то из них причастен к исчезновению М. Не нашлось свидетелей, которые бы утверждали, что кто-то из этих людей вел себя угрожающе в отношении М. Не было ни уличающих звонков, ни писем.

И когда меня в очередной раз спросили, приходил ли Элк к нам домой, я, помедлив всего лишь секунду, покачала головой: нет.

– Вы уверены, мисс Фулмер? Элк никогда не приходил к вам домой?

– Нет, насколько мне известно.

– Вы уверены, что ваша сестра никогда не приглашала его? Или… может быть, он сам ее навещал?

И я опять замешкалась. Но потом, будто с сожалением, покачала головой: нет.

– И вы никогда ни от кого не слышали, что Элк проявлял интерес к вашей сестре? Может быть, домогался ее, ходил за ней по пятам? Преследовал ее?

Нет, нет и нет.

Хотя на самом деле – но в этом я не признаюсь, – если бы М. кто-то домогался, не давал ей проходу, она, вероятно, не стала бы жаловаться мне или отцу. Она так и не сказала мне, кто был тот человек, который напал на нее, когда она училась в старшей школе. Раз или два я пыталась – робко – заговорить с ней на эту тему, но она, сердито глянув на меня, отворачивалась.

Не твоего ума дело! Мне не нужны ни твоя жалость, ни твое сочувствие.

Хотя у меня не было особых причин защищать Элка, я не хотела помогать следствию более рьяно, чем это ожидалось от горюющей сестры пропавшей без вести женщины. Я ненавижу власть из принципа. Любую власть. Обычно ее представляют мужчины, которые воображают, будто вправе диктовать мне, что я должна делать. Именно так ведут себя сотрудники правоохранительных органов, священники и чиновники из системы здравоохранения, требующие, чтобы ты вакцинировалась в соответствии с их предписаниями. Ничтожные тираны! Что для меня сейчас важнее: поехидничать или помешать следствию? Я еще энергичнее покачала головой: нет.