Девочки тем временем слезно вопили.

– Если до тебя это не дошло тогда, – сказала Кэтрин, – так пусть дойдет сейчас. Я тебя не помню и не нуждаюсь в тебе. Все, хватит. Мне пора заниматься детьми – кстати, тем, чего у тебя никогда не будет. Почему, как ты думаешь? Точно: потому что ты не реальная.

Она попыталась с себя стряхнуть Лиззи, но та не отцеплялась, и от этого миссис Уоррен потеряла равновесие. Призрачная брюнетка не без удивления обнаружила, что у нее еще есть запас сил, исходящий из чувства саднящей несправедливости и черной обиды.

У нее получилось, выхлестнув руку, садануть Кэтрин о стену рядом с телевизором. От удара женщина съехала на пол.

– Что ж, я уйду, – с горьким гневом сказала ее воображаемая подруга. – И я знаю, как именно это сделать. Ты когда-нибудь слышала о Расцвете? Нет? Боюсь, Кэти, в это переходное состояние входят двое: ты и я. Причем ты, в кои-то веки, в качестве дающего. Дающего свою совершенную жизнь.

Она двинулась к Кэтрин, которая теперь, прислонившись к стене, ощупью пыталась подняться на ноги. На шкафу, у нее над головой, Лиззи заприметила тяжеленную стеклянную вазу. Силы ее воли хватало, чтобы опрокинуть эту вазу, а остальное доделали бы гравитация и краткий промежуток времени, достаточный, чтобы покончить с этим узилищем.

Вскинув глаза, Уоррен увидела, что именно задумала ее гостья.

– Мама! – ахнула Иза.

Элла визжала – казалось, уже где-то далеко, в другом мире. А Иза между тем подбиралась к матери.

Видя, как ребенок изо всех сил тянется к ней, к этому сияющему центру своего мира, Лиззи замешкалась. Она увидела, как Кэтрин, зная, что ее сейчас ждет, тем не менее сочла более важным потянуться к своему ребенку.

И со всей наглядностью стало ясно: вот она, любовь, а не то, чего она все эти годы, теша себя надеждой, ждала от бывшей подруги.

Миссис Уоррен права. Ее, Лиззи, не любил никто и никогда.