Он снова сделал пальцами рамку.
– «Будет жарко»! Сегодня в эфире будет грандиозное разоблачение!
– Значит, ты
Улыбка его растянулась от уха до уха.
– Естественно! Тогда «Будет жарко» взлетит в рейтингах до небес!
Следовало признать: чем больше я слышал про нее, тем легче было поверить в то, что она действительно подсадная утка, мистификация, но никак не реальная девчонка. На второй день она явилась в ярко-красном мешковатом комбинезоне, обрезанном как шорты. Ее соломенные волосы были заплетены в две косички, каждая повязана ярко-красным бантом. На каждой щеке алел круг румян, а на носу красовались неестественно большие пятна веснушек. Выглядела она, как Хайди или Бо Пип из мультиков.
На обеде она снова сидела одна за своим столиком. Как и прежде, покончив с едой, она взяла в руки укулеле. Но на этот раз не стала играть, а встала и пошла между столиками, разглядывая собравшихся. Переводила такой пристальный взгляд с одного на другого, какого не ожидаешь от незнакомого человека. Казалось, она кого-то ищет, и всем в столовой сразу же стало не по себе.
Когда она приблизилась к нашему столику, у меня мелькнула мысль: «А что, если она ищет меня?» Эта мысль почему-то меня ужаснула. Я отвернулся и посмотрел на Кевина. Тот же взглянул на нее, глуповато осклабился, помахал ладонью и прошептал:
– Привет, Старгерл!
Ответа я не услышал. Я буквально затылком чувствовал, как она проходит мимо меня.
Остановившись через два столика, она улыбнулась пухлому старшекласснику по имени Алан Ферко. Все в столовой застыли. Старгерл наконец-то принялась перебирать струны укулеле. И петь. На этот раз «С днем рожденья тебя». Когда дело дошло до имени, она пропела не просто его имя, а имя и фамилию целиком:
С днем рожденья, дорогой Алан Феер-коооо…
С днем рожденья,
дорогой Алан Феер-коооо…
Лицо Алана Ферко побагровело, как бантики Бо Пип. Со всех сторон послышались свист и смешки – как я подумал, скорее в адрес Ферко, чем в адрес Звездной. Когда Старгерл бодрым шагом вышла из помещения, я увидел, как Хиллари Кимбл поднимается со своего места и что-то говорит, но не расслышал, что именно.
– Вот что я тебе скажу, – произнес Кевин, когда мы присоединились к другим в коридоре. – Уж лучше бы она оказалась подсадной уткой.
Я спросил, что он имеет в виду.
– Я имею в виду, что если она настоящая, то ей несдобровать. Сколько, по-твоему, такая
Хороший вопрос.
Старшую районную школу Майки, или сокращенно СРШМ, никак нельзя было назвать рассадником нонконформизма. Конечно, тут наблюдалось кое-какое разнообразие, но в очень узком диапазоне: все мы носили примерно одну и ту же одежду, одинаково говорили, ели одну и ту же еду, слушали одну и ту же музыку. Даже у наших тупиц и ботаников на лбу было ясно написано: СРШМ. Если нам порой и случалось как-то отличиться, то мы быстро возвращались на место, словно оттянутая и отпущенная резинка.
Кевин был прав. Казалось невероятным, что Старгерл среди нас уживется – или, по крайней мере, сохранит свою оригинальность. Но также было ясно, что Хиллари Кимбл наполовину права: если еще можно сомневаться в том, что эта персона, называющая себя «Старгерл», – подсадная утка или приманка, но то, что она не настоящая, – факт.
Это уж точно не вызывало сомнений.
В те первые недели сентября она словно поставила себе целью поразить нас своими нарядами. То блестящее платье в стиле 1920-х. То индейская кожаная куртка. То кимоно. Однажды она пришла в джинсовой мини-юбке и в зеленых чулках, причем по одной ноге как будто ползла целая вереница значков в виде божьих коровок и бабочек. «Нормой» для нее считались длинные, до пят, платья и юбки времен первопроходцев.
Раз в пару дней в столовой она обязательно вдохновенно пела кому-нибудь «С днем рожденья». Я радовался, что у меня день рождения летом.
В коридоре она здоровалась с совершенно незнакомыми ей людьми. Двенадцатиклассники озирались, не веря, что какая-то десятиклассница может вести себя так дерзко.
На занятиях она постоянно вскидывала руку, задавая кучу вопросов, причем совершенно не по теме. Однажды на истории США она спросила про троллей.
На геометрии она пропела песню собственного сочинения про равнобедренные треугольники. Она называлась «Три стороны имею я, но только две равны».
Еще Старгерл записалась в команду по кроссу, занятия которой проводились на поле для гольфа округа Майка. Красными флажками был отмечен маршрут для бегунов. На первом же занятии, посреди трассы, она свернула налево, когда все другие – направо. На финише она так и не появилась, и ее исключили из команды.
Однажды в коридоре завизжала какая-то девочка, увидевшая, как из холщовой сумки Старгерл с изображением подсолнуха выглядывает бурая мордочка. Это была домашняя крыса Старгерл, которую она, оказывается, каждый день носила с собой в школу.
Однажды утром, когда у ее класса было занятие по физкультуре, начался сильный ливень. Учитель позвал всех внутрь. По дороге на следующий урок ученики выглянули из окна. И увидели Старгерл на улице. Под дождем. Она танцевала.
Нам хотелось как-то приструнить ее, привести к общему знаменателю, как это проделывалось с остальными, но никак не могли пробиться дальше того, чтобы обзывать ее «странной», «с приветом», «чокнутой». Ее поведение сбивало нас с толку. Как будто над всей нашей школой в безоблачном небе завис один большой вопрос:
«И ЧЕ?»
«И ЧЕ?»
Казалось, все говорило в пользу предположения Хиллари Кимбл. Старгерл не была настоящей… Она не настоящая…
И каждый вечер, ложась в постель и рассматривая луну через окно, я думал о ней. Можно было опустить жалюзи, чтобы в комнате стало темнее, но я никогда этого не делал. В этот тихий час, в освещенной луной спальне я как бы отстранялся от реальности. Мне нравилось ощущение, которое давал мне лунный свет, как будто бы ночь – это не противоположность дня, а какая-то его глубоко личная часть. Как будто рядом на моей белоснежной простыне свернулась клубком дикая пустынная кошка и тихо мурлыкала, напевая о чем-то сказочном.
В одну из таких лунных ночей до меня дошло, что Хиллари Кимбл ошибается. Старгерл –
3
3
Мы с Кевином спорили дни напролет.
Моя основная задача в качестве продюсера заключалась в том, чтобы приглашать гостей в шоу «Будет жарко». Как только я с кем-нибудь договаривался, Кевин начинал что-то узнавать про этого ученика, придумывать вопросы.
Каждый день он терзал меня:
– Ну что, поговорил с ней?
И каждый день я отвечал: «Нет».
Под конец Кевин рассердился.
– Что значит «нет»? Так ты
Я сказал, что не уверен.
– Не уверен? – выпучил он глаза. – Как ты можешь быть не уверен? Мы же договорились в столовой еще несколько недель назад. Даже думали о нескольких выпусках со Старгерл. Это же просто бомба.
Я пожал плечами.
– Так то было тогда. А теперь я не уверен.
Он посмотрел на меня, как будто у меня выросло третье ухо.
– Что тут сомневаться?
Я снова пожал плечами.
– Ну ладно. Ее приглашу я, – сказал он и пошел прочь.
– Тогда тебе придется искать другого режиссера, – сказал я.
Он замер на месте. От злости Кевин дернул плечами. Повернувшись, он ткнул в меня пальцем:
– Лео, ты иногда такой придурок.
И он ушел.
Мне стало не по себе. Мы с Кевином Куинланом обычно соглашались друг с другом во всем. Мы дружили с тех пор, как переехали в Аризону четыре года назад, неделя в неделю. Мы оба считали, что мясистые листья опунции походят на колючие ракетки для пинг-понга, а кактус цереус похож на варежки для динозавров. Мы оба любили клубнично-банановый смузи. Кевин часто говорил, что хочет стать ведущим шоу, таким, которые отпускают двусмысленные шуточки и задают скользкие вопросы, и он не шутил. Я же хотел стать спортивным комментатором или диктором в программе новостей. Мы вместе придумали шоу «Будет жарко» и убедили администрацию школы разрешить нам снимать его. Оно тут же стало очень популярным среди школьников.
И чего я заартачился?
Я не знал. У меня было какое-то смутное ощущение, в котором мне чудилось предостережение: «Оставьте ее в покое».
Тем временем «гипотеза Хиллари» (как это называл Кевин) о происхождении Старгерл породила другие теории.
Она хочет, чтобы на нее обратили внимание и пригласили сниматься в кино.
Она нюхает бензин.
Она свихнулась от домашнего обучения.
Она инопланетянка.
Та крыса, которую она берет с собой в школу, – только вершина айсберга. У нее дома их сотни, и некоторые размером с кошку.
Она живет в городе-призраке в пустыне.
Она живет в автобусе.
Ее родители – цирковые акробаты.
Ее родители – колдун и ведьма.
Ее родители лежат овощами в коме в больнице Юмы.
Мы следили за тем, как она, сидя в классной комнате, достает из своей холщовой сумки гофрированную сине-желтую занавеску, расстилает ее на парте и подтыкает с трех сторон. Наблюдали, как она ставит на парту прозрачную стеклянную вазочку высотой дюйма три и в нее – бело-желтую маргаритку. Она проделывала это перед каждым уроком, в каждом классе, шесть раз в день. Маргаритка была свежей только в понедельник утром. К последней перемене лепестки ее поникали. В среду лепестки начинали опадать, а стебель сгибался. В пятницу цветок касался края сухой вазы, а его увядшая головка роняла желтую пыль в пенал для карандашей.