За исключением этого вечера. На этот раз вместе с ними на поле вышла Старгерл Карауэй. Пока они играли, не двигаясь с места, она гордо расхаживала босиком по газону в своем длинном лимонно-желтом платье. Туда-сюда, от одних ворот к другим. Она то начинала кружить, словно пыльный смерч, то маршировала, высоко поднимая ноги, словно деревянный солдатик. Играла на воображаемой флейте. Высоко подпрыгивала и била пяткой о пятку в воздухе. Кое-кто на трибунах свистел. Остальные зрители – их было ненамного больше оркестрантов – сидели молча, с выражением изумления на лице.
Оркестр закончил играть и промаршировал к выходу. Старгерл осталась. Она кружилась у сорокаярдовой линии, когда на поле вернулись игроки. Около минуты они разминались. Старгерл присоединилась к ним: «разножки», вращение тазом. Команды выстроились для начального розыгрыша мяча. Рефери дунул в свисток и махнул рукой, призывая ее удалиться. Вместо этого она подбежала к мячу, схватила его и принялась крутиться, то прижимая его к груди, то поднимая над собой. Игроки смотрели на своих тренеров, тренеры – на судей. Судьи засвистели и стали окружать ее. На поле выбежал единственный дежуривший здесь полицейский. Старгерл пинком отправила мяч на скамейку гостей и побежала прочь с поля и со стадиона.
Все вдруг зашумели: зрители, чирлидеры, оркестр, игроки, судьи, родители у лотка с хот-догами, полицейские, я. Мы свистели и топали ногами по алюминиевым трибунам. Чирлидерши восхищенно вытягивали шеи. Впервые они услышали что-то от зрителей. Они сделали «колеса», обратные сальто и даже трехъярусную пирамиду. Старожилы города – если вообще в таком молодом городе, как Майка, можно кого-то назвать старожилами – утверждали, что ни разу не были свидетелями такого шума.
* * *
На следующий домашний матч пришли более тысячи человек. Все, кроме Уэйна Парра и Хиллари Кимбл. У кассы выстроилась настоящая очередь. В ларьке с закусками закончились хот-доги. На дежурство позвали второго полицейского. Чирлидерши были в ударе. Они кричали трибунам: «Дружно скажем Э!», и трибуны отвечали: «ЭЭЭЭ!» (Наша команда называлась «Электроны» в честь электронной промышленности, благодаря которой и возник наш город.)
До конца первой четверти чирлидерши показали полный набор своих трюков. Оркестр бодро играл. Наша команда даже выполнила тачдаун. Зрители то и дело поворачивали головы в сторону, ко входу, к освещенному уличными фонарями проему за стадионом. К концу первой половины напряжение ощутимо выросло. Оркестранты промаршировал по полю – и даже они не удерживались от того, чтобы оглянуться.
Тем не менее музыканты выполнили свою программу и даже выстроились в небольшой круг. Казалось, они не торопятся уходить с поля и чего-то ждут, растягивая свои ноты. Наконец нехотя они промаршировали к боковой линии. Вернулись игроки. Во время разминки они озирались. Когда рефери поднял руку и дунул в свисток, подавая сигнал начала второй половины матча, над стадионом повисла атмосфера разочарования. Плечи чирлидерш поникли.
Старгерл не пришла.
* * *
В следующий понедельник мы испытали настоящее потрясение. Рядом со Старгерл сидела крашеная блондинка Мэллори Стилвелл, капитан чирлидеров. Она подсела к Старгерл, поговорила с ней и вышла вместе с ней. К шестой перемене вся школа знала о том, что Старгерл пригласили в команду чирлидеров и она согласилась.
Гул наших голосов, должно быть, слышали в Финиксе. Будет ли Старгерл носить юбку и свитер, как остальные? Будет ли она выкрикивать обычные речевки? Все ли чирлидерши хотели, чтобы ее приняли, или это была идея капитана? Ревнуют ли они?
Две недели Старгерл тренировалась. В середине второй недели она облачилась в униформу: белый свитер с треугольным вырезом и зеленой каймой, короткая бело-зеленая плиссированная юбка. Она действительно выглядела как остальные.
И все же для нас Старгерл не стала настоящей чирлидершей, хотя и одевалась как одна из них. Она продолжала бренчать на укулеле и петь «С днем рожденья» именинникам. Она по-прежнему носила длинные юбки в те дни, когда не было матчей, и старательно украшала свою парту. На хеллоуин все в ее классе обнаружили на своих партах по тыкве. Никто не спрашивал, кто их туда поставил. К тому времени большинство из нас решили, что нам нравится ее присутствие. Мы с интересом шли в школу, чтобы посмотреть, что еще она выкинет. Она давала нам темы для разговоров. Она была забавной.
В то же время мы старались держаться подальше от нее. Потому что она была другой.
Так же, как, я полагаю, все мы ожидали исхода события, которое с каждым днем приближалось и вырисовывалось все отчетливее. Следующий день рождения по календарю был у Хиллари Кимбл.
6
6
За день до этого Хиллари решила взять дело в свои руки. Посреди обеда она встала из-за стола и подошла к Старгерл. Полминуты она стояла за спинкой стула, на котором сидела Старгерл. Все молчали, только с кухни доносилось позвякивание посуды. И только Старгерл продолжала свой обед. Хиллари встала сбоку от нее.
– Я Хиллари Кимбл.
Старгерл подняла голову и улыбнулась.
– Я знаю, – сказала она.
– У меня завтра день рождения.
– Я знаю.
Хиллари помолчала. Глаза ее сузились.
– Предупреждаю, не пой мне, – направила она палец прямо в лицо Старгерл.
Тихий ответ Старгерл услышали лишь те, кто сидел за соседними столами:
– Я не буду петь тебе.
Хиллари удовлетворенно ухмыльнулась и отошла.
На следующий день с самого первого урока атмосфера в школе казалась колючей, как кактус. Когда прозвенел звонок на обед, мы выпрыгнули из дверей и поспешили в столовую. Никогда мы не двигались настолько быстро и тихо. При необходимости что-то сказать мы делали это шепотом. Усевшись, мы принялись есть, боясь хрустнуть картофельными чипсами, боясь что-то упустить.
Первой появилась Хиллари. Она шла во главе своих подружек, словно полководец в окружении солдат. У раздаточной она шумно поставила тарелки на поднос. Внимательно посмотрела на кассиршу. Пока ее подружки оглядывались в поисках Старгерл, Хиллари свирепо рассматривала сэндвич.
Вошел Уэйн Парр и сел за столик подальше, словно он в этот день боялся Хиллари.
Наконец в столовую зашла Старгерл и направилась к раздаточной, как всегда беспечно улыбаясь. Казалось, они с Хиллари совершенно не замечают друг друга.
Старгерл ела. Хиллари ела. Мы наблюдали. Только часы тикали.
За конвейерной лентой показалась посудомойка и крикнула:
– Сдаем подносы!
Кто-то гаркнул:
– Заткнись!
Старгерл закончила свой обед. Как обычно, она уложила обертки в бумажный пакет, подошла к корзине для бумаги возле окна для сдачи подноса и кинула в нее пакет. Потом вернулась к своему месту. Взяла укулеле. Мы затаили дыхание. Хиллари не отводила взгляда от сэндвича.
Старгерл провела рукой по струнам и стала напевать. Прошла между столами, напевая, перебирая струны. Три сотни пар глаз следовали за ней. Она приблизилась к столу Хиллари, но двинулась дальше, прямо к столу, где сидели мы с Кевином и остальные члены команды «Будет жарко». Остановившись, Старгерл запела «С днем рождения». В конце куплета она назвала имя Хиллари, но, как и сказала днем ранее, она пела
Когда она закончила, ученики разразились аплодисментами. Хиллари Кимбл, тяжело шагая, вышла из столовой. Кевин посмотрел на Старгерл, показал на меня и задал вопрос, интересовавший, по всей видимости, всех:
– Почему он?
Старгерл склонила голову набок, словно изучая меня, и озорно улыбнулась. Дернув меня за мочку уха, она сказала:
– Он милый.
И с этими словами удалилась.
Во мне сталкивались и бушевали самые разные чувства, и я не мог думать ни о чем, кроме как о ее прикосновении к своему уху, – пока Кевин не перегнулся через стол и не потянул за ту же мочку.
– Становится еще интереснее, – сказал он. – Думаю, пора проведать Арчи.
7
7
А. Х. (Арчибальд Хэпвуд) Брубейкер жил в доме из костей. Челюстных, тазовых, бедренных. Кости были во всех комнатах, в каждом шкафу, на заднем крыльце. Некоторые украшают крыши своих домов каменными кошками – Арчи Брубейкер выставил на крыше скелет Монро, своей скончавшейся сиамской кошки. В туалете, стоило вам только сесть на унитаз, вас легкой улыбкой встречал череп Дорис, доисторического креодонта. На кухне с полки, стоя рядом с банкой арахисовой пасты, на вас скалился окаменелый череп лисицы вымершего вида.
Арчи не был чокнутым мрачным извращенцем – он был палеонтологом. Кости он привозил из раскопок, которые вел по всему американскому Западу. Многие по праву принадлежали ему, он нашел их в свое свободное время. Другие изначально предназначались для музеев, но вместо этого угодили ему в карман или рюкзак. «Пусть уж лучше лежат у меня в холодильнике, чем сгинут навеки в ящике в подвале какого-нибудь музея», – говорил он.
Когда Арчи Брубейкер не занимался раскопками, он преподавал в университетах на Востоке. В шестьдесят пять лет он вышел на пенсию. Когда ему исполнилось шестьдесят шесть, умерла его жена, Ада Мэй. В шестьдесят семь он переехал вместе со своими костями на Запад – «чтобы присоединиться к другим костям».