Она как будто все еще не понимала.
– А что с ним?
– Что с ним? Что с
– Ему было больно.
– Он был врагом, Старгерл! То есть Сьюзан. Как угодно.
Она смотрела на меня непонимающим взглядом. При слове «Сьюзан» она моргнула.
– Там была тысяча болельщиков из Сэн-Вэлли. У него были свои люди, которые позаботились бы о нем, свои тренеры, свои члены команды, свои чирлидерши со своими коленями.
Я едва не перешел на крик. Замолчав, я встал и пошел прочь. Потом вернулся и склонился над ней.
– Почему? Почему ты просто не позволила позаботиться о нем его команде?
Она долго смотрела на меня, как если бы искала объяснения своих поступков на моем лице.
– Не знаю, – тихо сказала она наконец. – Я не думала. Я просто делала.
Я выпрямился. Мне хотелось сказать: «Ну что ж, надеюсь, ты довольна, потому что теперь тебя ненавидят за то, что ты сделала», но у меня не хватило духу.
Теперь мне было ее жалко. Я снова сел рядом с ней и взял за руку. Улыбнулся. И заговорил как можно мягче.
– Старгерл, ну так же нельзя. Если бы ты не провела все это время на домашнем обучении, ты бы понимала. Нельзя просто так проснуться однажды утром и решить, что тебе наплевать на то, что думает остальной мир.
Глаза ее расширились, и она спросила тонким, как у маленькой девочки, голоском:
– Нельзя?
– Нет, если ты не хочешь стать отшельницей.
Она провела краем своей юбки по моему кроссовку, сметая с него пыль.
– Но как мне следить за тем, что думает весь мир? Иногда я и за своими-то мыслями не поспеваю.
– За этим не следят, – сказал я. – Просто знают. Потому что связаны с другими людьми.
Ее лежавшая на земле сумка слегка пошевелилась: внутри ерзала Корица. На лице Старгерл отобразилась череда эмоций, а в конце появилась недовольная гримаса, и она воскликнула сквозь слезы:
– Я не связана!
Она наклонилась ко мне, мы обнялись на лавочке во дворе и вместе пошли домой.
Этот разговор мы продолжали следующие дня два. Я объяснял ей, как ведут себя люди. Я сказал, что нельзя подбадривать всех. Она спросила, почему. Я сказал, что каждый человек принадлежит к какой-то группе, и нельзя принадлежать ко всем сразу. Она спросила, почему нет. Я ответил, что нельзя врываться на похороны совершенно незнакомого человека. Она спросила, почему нет. Я сказал, что просто нельзя. Сказал, что нужно уважать право людей на частную жизнь и что бывает много такого, что людям не нравится. Я сказал, что не всем нравится, когда кто-то поет им «С днем рождения» и играет на укулеле. «Разве нет?» – спросила она.
Я сказал, что групповое чувство очень сильное. Возможно, это инстинкт. Его можно обнаружить везде, от самых маленьких групп, вроде семьи, до больших, вроде города и школы, и очень больших, вроде целой страны. Ну а как насчет самых-самых больших, спросила она, вроде планеты? Как угодно, ответил я. Суть в том, что люди в одной группе ведут себя более или менее одинаково, за счет этого они и держатся вместе. Все? – спросила она. Ну, по большей части, ответил я. Для того и существуют тюрьмы и психиатрические лечебницы, чтобы отделять уж самых непохожих людей. Ты думаешь, я должна быть в тюрьме? – спросила она. Я думаю, что ты должна вести себя более или менее так, как все остальные, сказал я.
– Но почему? – спросила она.
– Потому что, – ответил я.
– Объясни.
– Это трудно объяснить.
– Постарайся, – сказала она.
– Потому что никто тебя не любит. Вот почему. Никто тебя не любит.
– Никто? – спросила она.
Глаза ее мне казались размером с небо.
–
Я включил дурачка, но это не сработало.
Ладно, не смотри на меня так, сказал я ей. Мы говорим про них. Про
Вот так я и делал упор на
Через два дня Старгерл пропала.
26
26
Обычно я видел ее во дворе школы перед занятиями, но на этот раз не увидел. Обычно я раз-другой сталкивался с ней в коридорах перед обедом. Но не в этот день. Когда я посмотрел на ее столик, то за ним сидела Дори Дилсон, как обычно, но рядом с ней еще какая-то девочка. Старгерл нигде не было видно.
Выходя из столовой, я услышал смех позади себя. А затем голос Старгерл:
– Что нужно сделать, чтобы привлечь здесь чье-то внимание?
Я повернулся, но это была не она. Передо мной стояла ухмыляющаяся девушка в джинсах и сандалиях, с покрашенными красным лаком ногтями, с помадой на губах, с подведенными глазами, с кольцами на пальцах рук и ног, с серьгами-обручами, через которые я мог бы просунуть свою руку, с волосами…
Я в изумлении смотрел на нее, пока мимо нас проходили ученики. Она по-клоунски улыбнулась. И этим смутно что-то напомнила мне.
– Старгерл? – неуверенно прошептал я.
Она похлопала шоколадными ресницами.
– Старгерл? Что это за имя? Меня зовут Сьюзан.
Итак, Старгерл исчезла, а на смену ей пришла Сьюзан. Сьюзан Джулия Карауэй. Девушка, которой она и должна была всегда быть.
Я не мог отвести глаза. В руках она держала книги. Сумка с подсолнухом тоже пропала. Крыса пропала. Пропало укулеле. Она медленно повернулась, пока я рассматривал ее, открыв рот. Ничего «чокнутого», ничего «не такого, как у всех». Она выглядела великолепно, чудесно, сногсшибательно… обычно. Как сотня других девушек в старшей школе Майки. Старгерл растворилась в море
Мы словно парили во времени. Мы держались за руки в коридорах, на лестницах, во дворе. В столовой я хватал ее и притягивал к себе через стол. Я хотел пригласить к нам и Дори Дилсон, но та пропала. Я сидел ухмыляясь, пока Кевин со Сьюзан болтали о чем-то, жуя свои сэндвичи. Они шутили о ее катастрофическом выступлении на шоу «Будет жарко». Сьюзан предложила мне самому выступить в шоу в ближайшее время; Кевин сказал, что я слишком стеснительный, а я ничего не сказал, и все мы рассмеялись.
И это была правда. Я не ходил, я горделиво выхаживал. Я был бойфрендом Сьюзан Карауэй. Я. Неужели?
Я начал говорить «мы» вместо «я»: «Мы встретимся с вами там» или «Нам нравится фахитос».
Куда бы я ни шел, я произносил ее имя громко, словно выдувая пузыри. Остальное время я повторял его сам себе.
Мы вместе делали домашние задания. Зависали у Кевина. Вместо того чтобы следить за незнакомцами, мы ходили в кино и по очереди погружали руки в шестидолларовое суперведро с попкорном. Вместо фиалок мы покупали булочки в «Синнабоне» и облизывали сладкую глазурь друг у друга с рук.
Мы зашли и в «Пиза-Пиццу». Прошли мимо доски объявлений на двери и заказали одну пиццу на двоих: половина с пепперони, половина с анчоусами.
– Фу, анчоусы, – сказал я.
– А что не так с анчоусами? – спросила она.
– Как ты можешь их есть? Никто не ест анчоусы.
Я сказал это как бы в шутку, но лицо ее осталось серьезным.
– Никто?
– Никто из тех, кого я знаю.
Она выковырнула анчоусы из своего куска и бросила их в бокал.
Я попытался остановить ее.
– Эй…
Она оттолкнула мою руку, бросив в бокал последний анчоус.
– Не хочу быть никем.
Выходя, мы не взглянули на доску.
В ней проснулась страсть к шопингу. Как будто она только что открыла для себя магазины одежды. Она покупала блузки, брюки, шорты, а также украшения и косметику. Я заметил, что все эти предметы имеют нечто общее: на всех них красовались имена дизайнеров. Она как будто ориентировалась не на цвет или стиль, а на размер ярлычка с именем дизайнера.
Она постоянно спрашивала меня, как поступили бы другие ученицы, что бы они сказали, что подумали бы. Она выдумала персонажа по имени «Ивлин Как-Все». «Понравилось бы это Ивлин?» «Ивлин бы так поступила?»
Иногда она промахивалась, как со смехом. Несколько дней у нее наблюдался своего рода синдром смены смеха. Она не просто смеялась, она громко хохотала. В столовой на нас оборачивались. Я постарался собраться с духом и сказать что-нибудь, когда она посмотрела на нас с Кевином и спросила: «А Ивлин бы так смеялась?» Кевин уставился на свой сэндвич. Я смущенно склонил голову. Она перестала хохотать – и с этого момента в совершенстве подражала сдержанным смешкам типичных старшеклассниц с надутыми губками.
Во всем остальном она казалась типичным, совершенно обычным, словно только что сошедшим с конвейера тинейджером.
И это не сработало.
Поначалу я не слишком замечал, что бойкот продолжается, да и не особенно придавал этому значение. Я был слишком занят, радуясь, что теперь, как мне казалось, она одна из нас. Единственное, о чем я жалел, так это о том, что нельзя повторить баскетбольный сезон. В своем воображении я представлял, как она с энтузиазмом болеет за «Электронов». С таким, что мы могли бы выиграть, даже если бы она была единственной чирлидершей.