Напряжение росло. Парни в волнении переминались с ноги на ногу. Девушки поправляли корсажи. Лед треснул. Несколько парней покинули своих спутниц. Они уже приближались к ней, когда она подошла к Гаю Греко и что-то сказала ему. Гай Греко повернулся к «Серенейдерс», махнул палочкой, и полились первые звуки классического подросткового «Банни-хопа». Буквально за пару секунд на танцплощадке выросла длинная вереница во главе со Старгерл. И вдруг снова наступил декабрь, и вся школа попала под ее очарование.
К веселому танцу присоединились почти все пары. Хиллари Кимбл с Уэйном Парром остались в стороне.
Вереница петляла туда-сюда по нескольким теннисным кортам без сеток. Старгерл начала импровизировать. Она разводила руками и махала воображаемой толпе, словно знаменитость на подиуме. Она трясла указательным пальцем звездам. Она крутила кулаками, словно взбивая яйца. Каждое ее движение как эхом повторялось по всей колонне. Три прыжка кролика превратились в три ходульных шага театрального вампира. Затем в ковылянье пингвина. Затем в крадущуюся походку на цыпочках. Каждое новое движение встречали взрывом смеха.
Когда Гай Греко оборвал мелодию, послышались звуки протеста. Он начал отсчет, и танец возобновился.
Под восхищенные возгласы Старгерл вывела своих последователей с танцплощадки через другие корты наружу, за забор. Вереница потекла по зеленому полю для гольфа, на фоне которого особенно красиво смотрелись качающиеся розовые гвоздики и белые орхидеи в корсажах. Она огибала лунки и разворачивалась у фонарей по краям, то ныряя в лучи света, то выходя из-под них. С танцплощадки они казались единым целым: двести человек, четыреста ног слились в одно цветастое создание, сказочную многоножку. Ее голова удалялась, постепенно скрываясь из виду, а оставшаяся часть, покружив в свете, следовала за ней, словно хвост бледно-голубого дракона, во тьму.
Одна девушка в шифоне повздорила со своим ухажером и побежала к первому колышку, крича «Подождите меня!». Издалека она походила на огромную мятно-зеленую моль.
Голоса танцующих с площадки для гольфа доносились отчетливо, служа хриплым контрапунктом мерному «топ-топ-топ» непрекращающегося прыгучего мотива. В какое-то мгновение, освещенные полумесяцем на дальнем холме, танцующие показались призрачными тенями из чьего-то сна.
А затем, резко, они исчезли, как будто спящий проснулся. Никого не видно, никого не слышно. Кто-то воскликнул «Эй!» им вдогонку, но ответа не получил.
Оставшиеся позже рассказывали, что это было все равно что ожидать прилива на берегу моря. Но Хиллари Кимбл не разделяла их чувства.
– Я пришла сюда танцевать, – заявила она.
Потащив за собой Уэйна Парра, она подошла к помосту для музыкантов и потребовала, чтобы те играли «нормальную музыку».
Гай Греко склонил голову, прислушиваясь, но палочка ни на секунду не останавливалась, как и сами музыканты.
Вообще-то с каждой минутой музыка становилась только громче. Может, это была лишь иллюзия. Может, музыканты ощущали связь с танцующими. Может, чем дальше в ночь удалялась вереница, тем громче нужно было играть музыкантам. Может, музыка служила своего рода поводком. Или веревкой воздушного змея.
Хиллари Кимбл вывела Уэйна Парра на паркетный пол. Они танцевали медленный танец. Танцевали быстрый. Они даже попытались исполнить старомодный джиттербаг. Ничто не работало. Ничто не подходило под ритм с тройным притопом, только сам танец «Банни-хоп», или «кроличий прыжок». Хиллари Кимбл ударяла Уэйна Парра по груди, и с ее орхидеи слетали лепестки.
– Сделай же что-нибудь! – кричала она.
Она достала из кармана пластинку жевательной резинки и яростно зажевала ее. Потом скатала из нее шарики и засунула себе в уши.
Музыканты продолжали играть.
После строились различные догадки по поводу того, как долго звучал «Банни-хоп». Все соглашались с тем, что несколько часов. Ученики выстроились вдоль последнего ряда фонарей, цепляясь пальцами за покрытую пластиком сетку забора, вглядываясь в пустую тьму, ожидая увидеть какой-нибудь проблеск или услышать какой-нибудь звук. Но из ночи доносился только вой койота. Один парень отчаянно устремился в темноту, затем медленно пришел обратно, перебросив свой голубой пиджак через плечо и посмеиваясь. Девушка с блестками в волосах дрожала от холода, поводя голыми плечами. Она заплакала.
Хиллари Кимбл прохаживалась вдоль забора, сжимая и разжимая кулаки. Ей не стоялось спокойно.
Наконец с дальнего края шеренги послышался крик: «Они возвращаются!» Около сотни учеников – на месте осталась одна лишь Хиллари Кимбл – повернулись и побежали сквозь восемь теннисных кортов. Пастельные юбки трепетали, словно крылья охваченных паническим бегством фламинго. Когда они врезались в забор, тот покачнулся. Все жадно всматривались в даль. Пустынную, изрезанную трещинами местность едва освещал скудный свет. Там начиналась пустыня.
– Где?.. Где?..
И вот они послышались – крики и вопли, иногда попадающие в такт музыке. А потом –
Старгерл провела их по внешней стороне забора. Те, кто оставались внутри, выстроились в свою вереницу и запрыгали. Гай Греко отмахал последний «прыг-прыг-прыг», и две колонны столкнулись у ворот. Последовала веселая суматоха с объятиями, поцелуями и воплями.
Вскоре после этого, когда «Серенейдерс» играли «Старгерл пыль», Хиллари Кимбл подошла к Старгерл и сказала:
– Ты все портишь.
И дала ей пощечину.
Толпа тут же замолчала. Две девушки с минуту стояли друг напротив друга. Находившиеся поблизости увидели, как содрогнулись глаза и плечи Хиллари – она ожидала ответного удара. А когда Старгерл наконец зашевелилась, Хиллари поморщилась и закрыла глаза. Но ее коснулись губы, а не ладонь. Старгерл нежно поцеловала ее в щеку. Когда Хиллари открыла глаза, Старгерл уже отошла от нее.
Дори Дилсон ждала у ворот на велосипеде. Старгерл, казалось, проплыла по дорожке в своем лютиковом платье. Она села в коляску, и цветочный велосипед поехал в ночь. И это был последний раз, когда мы видели Старгерл.
32
32
Это произошло пятнадцать лет назад. С тех пор прошло пятнадцать Дней святого Валентина.
Я помню то печальное лето после Бала Фукьерий так же ясно, как и все остальное. Однажды, ощущая потребность как-то заполнить пустоту, я подошел к ее дому. Перед ним на земле стоял знак «Продается». Я заглянул в окно. Ничего, только голые стены и полы.
Я отправился к Арчи. Что-то в его улыбке подсказало мне, что он меня ожидал. Мы сели на заднем крыльце. Все казалось обычным. Арчи зажег трубку. Вечернее солнце заливало пустыню золотистым светом. Сеньор Сагуаро терял свои штаны.
Ничего не изменилось.
Изменилось все.
– Куда? – спросил я.
Уголок его рта дернулся, и из него вылетело шелковистое облачко дыма; немного повисело в воздухе, словно дожидаясь восхищения, а затем проплыло мимо уха Арчи.
– Средний Запад. Миннесота.
– Я когда-нибудь увижусь с ней?
Арчи пожал плечами.
– Страна большая. Мир маленький. Кто знает?
– Она даже не дотянула до конца учебного года.
– Ага.
– Просто… сбежала.
– Хм.
– Прошло несколько недель, а кажется, что все это был сон. Она на самом деле тут была? Кем она была? Она была настоящей?
Арчи долго смотрел на меня, скривив губы в ухмылке; глаза его блестели. Затем он потряс головой, словно выходя из транса, и произнес невозмутимым тоном:
– А, ты ожидаешь ответа. Что ты спрашивал?
– Хватит морочить мне голову, Арчи.
Он повернулся на запад. Солнце оплавляло вершины Марикопас.
– Настоящей? Ах да. Такой же настоящей, как мы. Даже не сомневайся. Это хорошие новости.
Он указал трубкой на меня.
– И имя хорошее. Старгерл. Хотя мне кажется, она подразумевала нечто более простое. Звездные люди редки. Тебе повезет, если ты встретишь кого-то еще.
– Звездные люди? – спросил я. – Что-то я вообще ничего не понимаю.
Он усмехнулся.
– Это нормально. Я и сам не понимаю. Просто это мой способ сказать, что я понимаю не больше твоего.
– Так при чем тут звезды?
Он потряс трубкой.
– Хороший вопрос. Звезды были в самом начале. Это они создали ингредиенты, из которых состоим мы, – первоначальные элементы. Мы же все из звезд, понимаешь?
Он поднял череп Барни, грызуна эпохи Палеоцена.
– И Барни тоже.
Я кивнул. Просто так, чтобы поддержать беседу.
– И я думаю, время от времени появляется некто более примитивный, чем мы, остальные, находящийся ближе к нашему началу, острее ощущающий связь с тем, из чего мы созданы.
Слова казались подходящими к ней, хотя я и не мог понять их значения.
Арчи заметил мое недоумение и рассмеялся. Швырнул мне череп Барни и серьезно посмотрел на меня.
– Ты ей нравился, парень.
Настойчивость в его голосе и в глазах заставила меня моргнуть.
– Да, – сказал я.
– Ты же знаешь, что она сделала это ради тебя.
– Что?
– Отказалась от себя самой, на время. Настолько сильно она тебя любила. Как же тебе повезло, парень.