Делать нечего, рассказал им и про Масляного козла, и про собаку Золотозуба, и в придачу еще несколько историек о домовых: о двух домовых, которые таскали друг у друга сено и вдруг столкнулись – каждый с ворохом чужого сена на спине, схватились, так что клочья полетели, и, наконец, исчезли в целом ворохе сена, и о домовом, дразнившем цепную собаку, пока хозяин не бросил его через мост в овин. Дети хлопали в ладоши и хохотали.

– Так ему и надо, негодному! – заявили они и потребовали новых сказок.

– Нет, вы уж очень надоедаете господину лейтенанту! – сказала иомфру Цецилия. – Теперь пусть рассказывает тетя Метте.

– Да, да, расскажи, тетя Метте! – завопила детвора.

– Не знаю право, что рассказать-то! – отозвалась иомфру Метте. – Ну да уж раз начали про домовых, так и я что-нибудь расскажу о них. Вы помните, дети, старую Карри Гусдаль, которая пекла такие вкусные лепешки и знала столько сказок и разных историй?

– Да, да! – закричали дети.

– Ну так вот, она рассказывала, что давно-давно когда-то служила в Сиротском доме. В те времена на том конце города было еще пустыннее и глуше, чем теперь, а Сиротский дом был таким же мрачным, угрюмым зданием. Карри пришлось быть там стряпухой. Девушка она была работящая, аккуратная, и вот раз надо было ей встать пораньше ночью затереть солод для пива, а другие девушки ей говорят с вечера:

– Ты смотри, не вставай больно рано; раньше двух часов не затирай солода.

– Отчего? – спросила она.

– Да оттого, что тут есть домовой, а ты знаешь, они не любят, когда их спозаранку тревожат. Так раньше двух часов и не шевелись.

– Вот еще! – сказала Карри; она была такая бойкая. – Дела мне нет до вашего домового, а если он сунется ко мне, я – пусть тот-то и тот-то возьмет меня – вышвырну его за дверь!

Другие стали ее уговаривать, но она осталась при своем и чуть погодя после того, как пробил час, вскочила, развела огонь под пивным котлом и затерла солод. Но огонь то и дело погасал, точно кто расшвыривал поленья по печке. Уж сколько раз она собирала поленья в кучу, не горит да и только, да и все дело не спорится. Надоело ей это; как схватит она головню и давай крестить ею и по полу, и над головой, приговаривая:

– Пошел, откуда пришел! Думаешь, я испугаюсь тебя? Как бы не так!

– Тьфу ты! – послышалось из самого темного угла кухни. – Семь душ заполучил тут в доме, думал, и восьмая моей будет!

– С тех пор и видом не видать, и слыхом не слыхать было там домового, – рассказывала Карри Гусдаль.

– Мне страшно! Нет, лучше ты рассказывай, лейтенант. У тебя все такие забавные сказки! – сказала одна из малюток, а другая предложила мне рассказать про домового, который плясал с девушкой. Мне это не очень-то улыбалось, так как в ту сказку входило пение. Но ребятишки ни за что не хотели отстать от меня, и я уже принялся откашливаться, чтобы настроить свое в высшей степени немузыкальное горло, как вдруг, к радости детей и на мое счастье, явилась та самая хорошенькая племянница, о которой я говорил выше.