Обосновавшись в Богемии, император Рудольф жил там в роскошном дворце Градчина, аллеи которого окаймляли каштаны, привезенные с Босфора, и кусты роз. Он был вынужден общаться с компанией неотесанных племянников своей жены, в том числе Сигизмундом Батори, чьей последней эскападой стала поездка в Польшу, молодым человеком, принявшим окончательное решение — возможно, первое в жизни — никогда больше не привлекать к себе внимание общества. Его дядя Андраш, которому Сигизмунд в момент каприза уступил венгерскую корону, был найден убитым на краю пропасти в Карпатах.

Иногда Эржебет выезжала на свадьбы своих родственников, куда ее приглашали из-за высокого положения, а не по доброй воле жениха или невесты. Анна, старшая дочь графини, вышла замуж через пять месяцев после смерти отца, в 1604 году, за дворянина Миклоша Зриньи, до смерти боявшегося своей тещи. Вторая дочь, ее любимица Катарина, была обручена с дворянином, выходцем из французской семьи, оставшейся в Венгрии после войны с турками. Его звали Жорж Друге де Зоммона, и он оказался единственным человеком, впоследствии выказавшим из любви к своей жене хоть какую-то жалость к Эржебет.

К родственникам в гости Эржебет выезжала весной или ранней осенью, когда не было жары, а по дорогам можно было или уже или еще проехать. Экипаж без остановки мчался мимо замка Шарвар: Эржебет предпочитала избегать этого места, где не один год она провела ребенком, поскольку здесь вместе с Палом Надашди жил ее заклятый враг — Меджери Рыжий, однажды предупредивший ее, что «откроет все Дьердю Турзо», пфальцграфу, родственнику Батори по браку.

Семейство Эржебет давно и сильно изменилось. Одни из ее родственников сошли в могилу из-за своего дикого, полуживотного образа жизни, другие умерли при страшных или странных обстоятельствах. И дети их жили на свете не больше нескольких лет, особенно девочки. Иштван, брат Эржебет, несмотря на свой необузданный эротизм, умер бездетным, и он был последним отпрыском этой ветви Батори. Остальные были так истощены собственным безумным существованием, что из глубин своих поместий, из своей добровольной ссылки почти не подавали признаков жизни. Жизни, которая никогда ничем не была примечательной, кроме экстравагантности или патологических аномалий.

Иногда в пути экипаж графини настигал шумную вереницу телег, набитых кухонной утварью и слугами, покрытых пылью продуваемых ветром равнин. Иногда эти люди ехали рядом с ее каретой, рассказывая о хозяйственных делах. Ей могли рассказать о провинностях и оплошностях такой-то и такой-то девушки-служанки, а она сидела между двумя фрейлинами на подушках, до некоторой степени смягчавших дорожную тряску, и смотрела прямо перед собой.