В идеологии Стурдзы, в отличие от Александра, не было противоречий, ее различные компоненты соединялись в единое целое. Такая цельность убеждений привлекала интеллектуально и эмоционально изменчивую натуру Александра (особенно когда эти убеждения совпадали с его собственными). К тому же взгляды Стурдзы служили альтернативой умеренному прагматизму Каподистрии и реалистичной политике Меттерниха, которой придерживался Нессельроде. Вследствие этого Александр продолжал ему благоволить даже после скандала с «Запиской» и, как уже говорилось, приглашал его в Троппау. Возможно, свою роль сыграло и то, что Стурдза не был ни карьеристом, ни членом какой-либо фракции, и потому излагал свои взгляды без задних мыслей. Тот факт, что 1819–1821 годы он просидел, замкнувшись в себе, в белорусском поместье, как и его отсутствие на конгрессе в Троппау, подтверждают, что он был человеком искренних убеждений.

Данные Стурдзой советы не принесли немедленных ощутимых результатов. Его предложения о Священном союзе были благосклонно восприняты монархом, но позже затерялись среди более конкретных вопросов, обсуждавшихся в Троппау[473]. В конце концов, он предлагал политические изменения внутри страны – шаг, на который сам Александр никак не решался, – и такую внешнюю политику, в основных положениях которой союзники России не видели смысла. Его значение в качестве советника заключалось не в предложении конкретных действий, а в проницательном анализе и идеологической уверенности, которая привлекала императора, оказавшегося в замешательстве перед лицом политических проблем и снедаемого метафизическими сомнениями. Как писал об этом в письме к Стурдзе Каподистрия, «Его Величество <…> находит [в вашем меморандуме] мысли, или скорее, вдохновляющие идеи, которые исходят из его сердца и занимают его ум» (курсив мой – A. M.)[474]. Подобно Сперанскому и Негласному комитету, Стурдза обращался к Александру-идеалисту; как и они, он понял, что интерес императора к его идеям не означает готовности идти на риск ради их осуществления.

Во внутренней политике последняя декада царствования Александра представляла собой маловразумительную смесь реформистских порывов и деспотизма, которые не позволяют толком понять, как развивался консерватизм. «Либеральная» подоснова попыток реформ была ностальгической данью более счастливым дням начала его правления, а репрессии – капитуляцией перед кажущейся необходимостью. Идеологическую невыразительность этого периода демонстрирует хотя бы тот факт, что Аракчеев, слепо подчинявшийся приказам, был в одно и то же время комендантом военных поселений (в которых унижения крепостной зависимости сочетались с жесткой военной дисциплиной) и автором проекта отмены крепостного права. Консерватизм был созидателен в основном в сферах религии и образования. Голицын, Рунич, Попов, Стурдза, Филарет и другие идеологи, стремившиеся воплотить идеи Священного союза в России, отнюдь не собирались вводить в обществе военную дисциплину и создавать нацию автоматов; они надеялись вырастить поколение, которое по собственному желанию приняло бы слегка модифицированную версию старого режима.