В системе социальных наук языковые исследования – инструмент для достижения более высоких целей и определенно не для изучения художественных текстов. Так, в 1958 году Институт Среднего Востока (MEI – околоправительственная организация, созданная для того, чтобы наблюдать за исследовательским интересом к Ближнему Востоку и его финансово поддерживать) выпустил «Отчет о текущих исследованиях». Статье «Нынешнее состояние арабских исследований в Соединенных Штатах» (написанной, что примечательно, профессором-гебраистом) предпослан эпиграф, объявляющий, что «знание иностранных языков уже не является более исключительным уделом ученых-гуманитариев. Теперь это рабочий инструмент в руках инженеров, экономистов, социологов и многих других специалистов». В целом сообщение подчеркивает значимость арабского языка для менеджеров нефтяных компаний, техников и военного персонала. Но главный пункт отчета представлен в трех следующих предложениях: «В российских университетах теперь готовят специалистов, которые свободно говорят по-арабски. Россия осознала, насколько важно обращаться к людям и их умам на родном для них языке. Соединенные Штаты не могут более откладывать развертывание собственной программы по изучению иностранных языков»[996]. Итак, восточные языки являются частью некоторой политической задачи – так было почти всегда всегда – или частью постоянной пропагандистской работы. В обоих случаях изучение восточных языков становится инструментом, реализующим тезис Гарольда Лассуэлла о пропаганде, когда важно не столько то, что представляет собой тот или иной народ или что он думает, а то, кем его заставляют быть и как заставляют думать.

В реальности пропагандистский подход берет в расчет индивидуальность и безразличен к формальной демократии. Внимание к индивидуальному обусловлено тем, что крупномасштабные действия зависят от поддержки масс, и опытом непостоянства людских предпочтений… Это внимание к людям в массах основывается не на демократической догматике, будто люди сами способны судить о собственных интересах. Современный пропагандист, как и современный психолог, признает, что люди нередко собственные интересы осознают плохо, бросаются от одной альтернативы к другой без веских причин или же боязливо цепляются за совершенно замшелые идеи. Вычисление перспективы на фоне постоянных изменений в привычках и ценностях предполагает нечто большее, чем просто оценку предпочтений человека вообще. Это означает необходимость учета структуры отношений, в которые вовлечены люди, выявления признаков предпочтений, которые могут не отражать никаких осознанных намерений, и направления программы к такому решению, которое соответствовало бы действительности… Принимая во внимание эти дополнения, которые действительно требуют массовых действий, задача пропагандиста в том, чтобы придумать такие представляющие цель символы, которые послужили бы двоякой цели: усвоению и адаптации. Символы должны вызвать спонтанное приятие… из этого следует, что идеал управления – это контроль над ситуацией не за счет предписаний, но за счет правильных прогнозов… Пропагандист принимает как должное, что у всего в мире есть причина, но предсказуем он лишь отчасти…[997]