Параллель между европейским и американским имперскими проектами в отношении Востока (Ближнего и Дальнего) очевидна. Но, возможно, несколько менее очевидно, что (а) степень, в которой европейская традиция ориентализма если и не была полностью перенята, то приспособлена, нормализирована, одомашнена, популяризирована и стала неотъемлемой частью послевоенного расцвета американских исследований Ближнего Востока и что (б) европейская традиция в Соединенных Штатах стала основой для согласованной позиции большого числа ученых, институтов, стиля дискурса и ориентации, несмотря на новый, современный облик американского ориентализма и использование им на первый взгляд сложных методов социальных наук. Мы уже говорили о взглядах Гибба, однако необходимо отметить, что в середине 1950-х годов, когда он стал директором Гарвардского Центра исследований Ближнего Востока, эта позиция придала его идеям еще большее влияние. Пребывание Гибба в США отличалось по своему воздействию от воздействия Филиппа Хитти[1011] в Принстоне в конце 1920-х. Факультет Принстонского университета сформировал многих серьезных ученых, и его подход к восточным исследованиям поддерживал значительный научный интерес в этой области. С другой стороны, Гиббу были ближе аспекты ориентализма, связанные с государственной политикой, и его позиция в Гарварде в значительно большей степени, чем позиция Хитти в Принстоне, поворачивала ориентализм в сторону исследовательского подхода в духе холодной войны.

Как бы там ни было, в собственных работах Гибб не столь явно использует язык культурного дискурса Ренана, Беккера и Массиньона. Тем не менее этот дискурс, его интеллектуальное устройство и его догмы отчетливо проступают прежде всего (но не только) в трудах и институциональном авторитете Густава фон Грюнебаума, работавшего сначала в Чикагском, а затем в Калифорнийском университете. В США он прибыл как иммигрант, в числе бежавших от фашизма европейских ученых[1012]. Впоследствии он создал солидный ориенталистский труд, сосредоточившись преимущественно на исламе как глобальной культуре, о которой от начала и до конца своей карьеры он продолжал выдавать одни и те же упрощенные и негативистские обобщения. Его тексты – смесь австро-германского энциклопедизма, типичных псевдонаучных предрассудков французского, английского и итальянского ориентализма и отчаянных попыток сохранить беспристрастность ученого наблюдателя – почти нечитабельны. На каждой странице, посвященной исламскому самосознанию, – вперемешку полдюжины ссылок на исламские тексты, взятые из огромного множества самых различных периодов, цитаты из Гуссерля и досократиков, Леви-Стросса и различных американских социологов. Но даже это не может скрыть почти смертельную неприязнь Грюнебаума к исламу. Он утверждает безо всяких колебаний, что ислам – уникальное явление, не похожее ни на какую другую религию или цивилизацию, а после этого настаивает на его антигуманности, неспособности к развитию, самопознанию или объективности, равно как и на том, что он не-творческий, не-научный и авторитарный. Вот два характерных отрывка – и нам следует помнить, что фон Грюнебаум писал это с уникальной по силе своего воздействия позиции авторитетного европейского ученого в Соединенных Штатах, а также – что он преподавал, управлял, распределял гранты.