Хрущев отвечает: «Думаю, что это стало бы еще одним предметом расследования комиссии спецпрокурора Мюллера, и ничем хорошим это бы не закончилось».

Кстати, насчет цензуры, коли на то пошло. Из личного опыта. История «Сибирского цирюльника». В Париже я монтировал картину и пригласил Кевина Костнера, чтобы он посмотрел предварительный вариант и сказал, что будет понятно американцам, что нет. На другой день он мне прислал две страницы текста с невероятными замечаниями. Для редакторов Госкино советского времени это было бы просто майский день, именины сердца.

Там были такие замечания: как понятно из фильма, героиня, Джейн, проститутка. Лучше, чтобы она была не американкой, а англичанкой. Или, например, сержант в Вест-Пойнте, который не знает, кто такой Моцарт: хорошо бы, чтобы он это знал. Вот на таком уровне. Не цензор, не представитель Госдепа, нет, Кевин Костнер, замечательный актер и режиссер. Дальше мы договариваемся о продаже картины, идет время. Я приезжаю в Аргентину на кинофестиваль, там показывают «Сибирского цирюльника».

Все смотрят, плачут, смеются — как если бы ее показывали в Одинцово. Заканчивается фильм, меня спрашивают: «А почему его нет в нашем прокате?» Я не знаю.

Перезваниваю нашему продюсеру Мишелю Сейду. Спрашиваю: «Мишель, а почему картина не продается в Латинскую Америку? Вот сейчас только что смотрел вместе с людьми, они так заинтересованы». Он говорит: «Мы продали на всю Латинскую Америку через Бразилию». Почему же нет в прокате? А потому что американцы выкупили у Бразилии права на показ фильма с уплатой упущенной выгоды. Зачем? Чтобы не пустить на экраны фильм, где Джейн была женщиной легкого поведения и американского происхождения. А сержант О’Лири не знает, кто такой Моцарт.

Американцам говорить про себя — можно все, американцам говорить про нас — можно все, а нам про них — нельзя. Не доросли, не вышли ростом. Это про цензуру, в которой нас упрекают сегодня наши либеральные коллеги. А теперь напомню цитату кинокритика Виктора Матизена: «Общественный совет состоит из негодяев». А если бы общественный совет состоял не из таких негодяев, из которых он состоит, по мнению господина Матизена, а из таких людей, как господин Матизен. Добропорядочных демократов, которые выступают за либеральные ценности. И показали бы этому общественному совету, допустим, комедию про убийство Немцова или про смерть Политковской. Вот как бы они это оценили? Какой бы они вынесли вердикт? Как бы они защищали свободу творчества и возможность смеяться над чужой смертью?