После войны прошло несколько лет, и земля была буквально нашпигована минами, фугасами, неразорвавшимися снарядами и авиабомбами. Чем больше времени пролежала эта ржавая смерть в грунте, тем опаснее становилась. Мы несли потери, саперы погибали, становились калеками.

Было у нас такое неписаное правило: если попадался особо опасный фугас, мина замедленного действия или ловушка-«сюрприз», я вызывал добровольца, который решался первым подойти к этой страшной находке.

И первым выходил, нет — выскакивал из строя Семен Минкин. Он знал, что я не откажу ему в сомнительной льготе — первому подвергнуться смертельному риску. А то ведь могут подумать, еврей-командир прячет от опасности еврея-солдата.

Но как-то раз я спросил Минкина:

— Скажи, Сема, что ты лезешь на смерть? Тебе жизнь надоела, что ли? Кого хочешь удивить? Разорвет ведь на куски, или калекой останешься.

И он ответил:

— Я не хочу, товарищ лейтенант, чтобы кто-то посмел сказать: смотрите — этот Минкин, этот еврей — трус. Нет, я не трус. И вообще, мы, евреи, не трусы, мы смелые, хорошие солдаты. Это про нас так думают многие, что мы слабаки трусливые. А я знаю — евреи всегда честно и храбро сражались, не хуже других. Пусть меня лучше разорвет на куски, чем кто-нибудь посмеет сказать или подумать, что я, еврей, трус.

И я запомнил на всю жизнь слова этого маленького солдата, у которого было такое мужественное сердце. И я вспомнил о своем отце, тоже офицере, который сражался доблестно и погиб на войне. И про других известных мне евреев-воинов я вспомнил. И стал присматриваться к тем евреям, которые служили рядом, чтобы понять, хорошие ли они воины, храбрые ли солдаты.

А времена были глухие, страшные для евреев. Нас травили — космополиты безродные, врачи-убийцы, как только ни обзывали, устно и печатно. Но командиром нашей дивизии был Герой Советского Союза гвардии генерал-майор Семен Давидович Кремер. Но батальоном нашим гвардейским командовал Аркадий Маркович Гольдин, бывший цирковой борец, на богатырской груди его с трудом помещались заработанные на войне боевые награды. И много было вокруг фронтовиков-евреев, и все мои родственники погибли в боях, и сам я занимался делом не для робких…

Вот с тех пор стал я собирать всё, что удавалось найти о героизме, о мужестве, о боевом мастерстве, о доблести сынов и дочерей моего народа. Трудное это было занятие. Нигде и никогда не встречались мне в книгах, в газетах упоминания о том, что воин, совершивший подвиг, — еврей, что доблестный генерал — еврей. А между тем такие и еще более высокие слова свободно говорили об узбеках, о грузинах или чувашах.