– А что, студента моего еще не было? – поинтересовался Алексей Иванович, заняв учительский стол.

– Да нет, не было.

– Странно, давайте подождем еще.

Не дождались, и, оставив учительницу проводить урок, он отправился в институт. Больше недели Алексей Иванович ходил по аудиториям, начиная занятие с рассказа о том, насколько нечестными и беспринципными могут быть студенты, приводя в пример Колодина. Позже, когда я редактировал вузовскую многотиражку, Алексей Иванович в порядке очередности время от времени приходил в типографию вычитывать полосы в поисках возможных ошибок. К тому времени он, кажется, защитился, «остепенился» и помягчел, хотя эпитет «мягкий» к нему вряд ли вообще применим. Мы уже как бы на равных. Вместе курили на лестничной площадке типографии: я – сигареты, он – по-прежнему «Беломор». И я однажды попытался ему объяснить, что никакого обмана не было, так сложилась судьба. Он слушал, кивал, улыбался, но так и не поверил.

Распределился досрочно

Все случилось как бы самой собой. Ранним февральским утром 1962 года занятия в нашей группе начались знакомством с директором сельской школы, поведавшей печальную историю о том, как ученики остались без русского языка, и попросила самого смелого приехать поработать хотя бы до конца текущего учебного года. Группа наша сильная, умная, давшая позднее и ученых, и руководителей разного ранга, но «смелым» и, наверное, не самым умным оказался один. Как только прозвенел звонок, я ринулся в деканат.

– Тебе чего? – поднял голову от бумаг декан.

– Решил поехать.

– Здорово, молодец.

Казалось, еще немного, и он примется обнимать меня.

– Но есть вопросы.

– Выкладывай, сразу и решим.

– Во-первых, зачеты. Как быть, если я не смогу присутствовать на семинарах?

– Освобожу от всех.

– Включая истмат, – поспешил уточнить я, ведь его преподавал сам Лев Владимирович Сретенский.

– Конечно!

– А экзамены? Сессия может не совпасть с занятиями в школе.