Каждому молодому учителю знакома проблема: как держать себя с учениками? Если строго – можно оттолкнуть, а если дружелюбно…

С Валерой Луговцевым мне долго не удавалось установить нормальных контактов. Мальчишка очень привязался и готов был целые дни пропадать у моего дома, чтобы хоть как-то обратить на себя внимание. А уроки кто будет учить? Мальчишка вольный. Отец не родной и больше всего на свете боится обидеть приемного сына. Матери некогда. Болтается парень по улице с огромным лохматым псом в обнимку. Постепенно начинаю влиять на него:

– Валера, кем ты хочешь стать?

– Да не знаю.

Надолго задумывается, потом начинает рассказывать про неведомого мне Кольку рыжего. Чувствую, парень увиливает от прямого ответа. Тогда спрашиваю напрямик:

– Если не будешь учить уроков, а только болтаться по улице, знаешь, кем станешь?

– … Кем?

– Лентяем.

Валерка не обижается, уходит смеясь. Все сказанное для него – просто учительская шутка. Много времени пришлось на него потратить, пока не понял он: учитель может быть другом! Но – не дружком!

Дома часто спрашивали, доволен ли работой на селе? Всякий раз напоминал истину: если очень доволен жизнью и собой, значит – мертв, а я жив, и впереди дел непочатый край. Не в последнюю очередь по этой причине на следующий год опять потянуло в Бурмакино. Деканат пошел навстречу и предоставил индивидуальный план. Работа стала еще интересней, поскольку начал учить истории, которую очень любил. Ребят увлек, но и себя загрузил по полной. С раннего утра и до позднего вечера. Уроки, проверка тетрадей, кружки, секции, а после семи вечера еще и уроки в вечерней школе сельской молодежи. Нагрузка уже на второй год – 34 часа в неделю, то есть практически двойная. Времени не хватало даже на поездки в Ярославль, заявлялся после получки, чтобы передать матери деньги.

По-прежнему преподавал русский язык и литературу, в придачу – рисование. Последний предмет поручили вопреки моему желанию. Просто рисования было всего два часа в неделю, и настоящего преподавателя на такую «нагрузку» не найти. Завучу, умевшему играть на балалайке, поручили пение, преподавателю по труду – физкультуру. Бесхозным оставалось рисование, и мне навалили его, как неженатому, то есть свободному. Но в школе не было учебных пособий по изобразительному искусству. Что же рисовать? Свободные темы быстро исчерпались. Тогда я стал брать у преподавателя домоводства таз, в котором девочки учились готовить винегрет, и стал носить его из урока в урок, ставя то боком, то верхом, то низом, пока однажды в перемену не услышал: