Дочитав до этого места, даже самый благожелательный читатель будет вправе сердито воскликнуть: ну, Крылов, ты и заврался, совсем за дураков нас держишь! Ты нам пытаешься вкрутить такую идейку – стоит разрезать страну напополам, и на одной из её частей обязательно случится процветание. Ага, щаc. Уже с Грузией и Азербайджаном ты натянул фактуру на концепцию, как резинку на хрен – лопается, лопается резинка твоя. И при этом ты ещё делаешь вид, что забыл про самую разделённую из всех разделённых постсоветских стран, про злополучных румын, поколотых и так и этак. Много ли счастья обрели румыны?

И читатель будет прав. Третье разделённое государство на территории СНГ, Молдова, если чем и прославилось, так это невероятными масштабами трудовой миграции, а также тем фактом, что в 2008 году Международный банк признал её беднейшей страной Европы. Отделившееся Приднестровье тоже, мягко говоря, не шикует. А Румыния, с большим основанием претендующая на Молдову как на свою законную территорию, населённую тем же самым народом – ныне беднейшая страна Евросоюза, где половина населения живёт на грани бедности. В общем, все мучаются.

Что ж, так оно и есть. Но я и не собирался отстаивать ту точку зрения, что любой раздел любой страны в любой исторической ситуации непременно приведёт к расцвету. Это, конечно же, чушь собачья. Разделение единой страны – это всегда её ослабление, причём не «вдвое», а на порядок.

И, разумеется, национальная травма, которая изживается долго и мучительно. Так что страдания румынского народа – типичны, а китайский или корейский успехи – нетипичны и нуждается в объяснении.

Для того чтобы раскол страны принёс стране и народу какую-то пользу, необходимо, чтобы страна, от которой откололся кусок, сама находилась в сложном положении. Если называть вещи своими именами – в положении, когда её естественное развитие искусственно сдерживается. Например, в Китае того времени установился малоприятный режим, который мы называем «китайским коммунизмом» или «маоизмом», когда народ заставляли то выплавлять чугун в глиняных печах, то убивать воробьёв, то разбивать головы образованным людям. Германия была попросту оккупирована, и выгоды разделения были связаны с тем, что в такой ситуации два хозяина – особенно ненавидящие друг друга – лучше одного. То же самое мы могли бы сказать и про Корею, с той поправкой, что Северу ну очень сильно не повезло [161]. И так далее: любые «позитивные» стороны разделения той или иной страны всегда связаны исключительно с тем обстоятельством, что со страной что-то очень сильно не в порядке. Тогда соображения типа «пусть спасётся хоть кто-нибудь и потом вытащит остальных» становятся и в самом деле осмысленными. И то: гораздо лучше спасаться всем вместе, единой страной, если к тому есть хоть малейшая возможность. Увы, она не всегда имеется в наличии.