Е. И. Лакиер, 25 февраля

Е. И. Лакиер, 25 февраля

Ходят ужасные слухи, что всех офицеров, увезенных на «Алмаз», живыми сбрасывали в море с тяжестью на ногах. Это узналось таким образом: нужно было починить подводную часть «Алмаза», и для этой цели наняли водолаза. Когда его спустили вниз, то он увидел целый лес офицерских трупов со связанными руками, которые качались в воде, как живые. Это так на него подействовало, что когда его подняли, то он оказался сумасшедшим. Теперь он бегает по улицам и исступленно кричит: «Лес, лес!» Большевики его ловят, чтобы убить. Тогда спустили другого водолаза и его подняли без чувств. Эти слухи распространились с молниеносной быстротой, нам сразу об этом сообщили из трех источников.

О. В. Сиверс, 25 февраля

О. В. Сиверс, 25 февраля

Австрийцы, по слухам, идут вместе с отступившими от Киева украинскими войсками очищать здешний край от большевиков. Садовник, ездивший за семенами в Кременчуг, сказал, что на каждой станции стоят пулеметы и расхаживают красноармейцы, все больше мальчишки лет по шестнадцать или семнадцать. <…> Рассказывают, что большевики раздавали в Гадяче винтовки желающим к ним примкнуть (всего разобрано около 2800), но патроны к ним раздавать воздерживаются, главным образом потому, что не уверены в этих новых большевиках-добровольцах. Правда, еще недавно все были большевиками, а теперь от них открещиваются.

У наших крестьян ясно заметна перемена курса, с нами все стали любезнее. Я распространяю слух, что записываю все, что случается, а так же как к нам относятся. Сегодня Марья Леопольдовна сказала нам, что один крестьянин из Сиротского хутора, участвовавший в обыске, произведенном осенью в нашем доме, просил меня вычеркнуть его из штрафного списка, уверяя, что он не хотел идти, а его заставили. Очень хороший это признак.

А. А. Блок, 26 февраля

А. А. Блок, 26 февраля

Я живу в квартире, а за тонкой перегородкой находится другая квартира, где живет буржуа с семейством (называть его по имени, занятия и прочее – лишнее). Он обстрижен ежиком, расторопен, пробыв всю жизнь важным чиновником, под глазами – мешки, под брюшком тоже, от него пахнет чистым мужским бельем, его дочь играет на рояли, его голос – тэноришка – раздается за стеной, на лестнице, во дворе у отхожего места, где он распоряжается, и прочее. Везде он.

Господи, боже! Дай мне силу освободиться от ненависти к нему, которая мешает мне жить в квартире, душит злобой, перебивает мысли. Он такое же плотоядное двуногое, как я. Он лично мне еще не делал зла. Но я задыхаюсь от ненависти, которая доходит до какого-то патологического истерического омерзения, мешает жить.