И. Т.: Борис Михайлович, но ведь это давно уже говорили, еще до революции, когда в 1914 году вышла известная книга Флоренского «Столп и утверждение истины». Об этом Бердяев написал статью под названием «Стилизованное православие», он первый усомнился в ортодоксальности Флоренского, хотя тот всячески таковую демонстрировал (что Бердяев и назвал стилизацией).

Б. П.: Да, конечно, и вот что первостепенно интересно: Бердяев писал в той статье, что Флоренский неправомерно производит онтологическую транскрипцию индивидуального психологического опыта. Особенно едко он отозвался о той главе «Столпа», которая называется «Дружба». Церковную соборность, писал Бердяев, Флоренский подменяет древнегреческими нравами – понятно какими, коли речь идет о «дружбе».

И. Т.: Опять туда же!

Б. П.: Не совсем туда, сейчас объяснимся. Но еще хочу сказать, что Флоренского, так сказать, полностью реабилитировал Сергей Хоружий, сделав это еще в самиздатской работе: очень солидной, объемистой, в 400 страниц. Работа, что называется, широко читалась в узких кругах, и создавалась всячески положительная оценка Флоренского, этого русского Леонардо, как его стали называть.

И. Т.: Действительно, он и философ, и богослов, и математик (окончил математический факультет), и искусствовед, и физик – автор книги о диэлектриках.

Б. П.: Хоружий показал целостного Флоренского, дал очерк общей его философии, которую он развивал уже после «Столпа». Он подытожил философию Флоренского в термине «конкретная метафизика». Флоренский исходил из интуиции тождества идеального и реального планов бытия, явленного в любом бытийном феномене. Такое тождество он называл символизмом. Но это, кстати сказать, ядро философствования и Лосева, и все это из того же платонизма идет. При этом Хоружий показал плюралистичность картины мира у Флоренского: его бытие состоит из автономных сфер, как бы наслаивающихся одна на другую. Это то, что у Лосева называется фигурностью пространства.

И. Т.: Можно ли говорить, что Лосев, бывший младше Флоренского, испытал его влияние?