Живы, но не все. Пришлось за эти дни пережить смерть Любы Насакиной, смерть, которою умирают сейчас очень многие. Смерть, вероятно, типичная для нашего времени.

Получила я от нее открытку от 9 октября. Пишет, что в ужасном состоянии, надо устроиться в больницу. Открытка шла дней десять, я к ней поехала. Дверь в квартиру полуоткрыта, вхожу. «Люба, это вы, я умираю от голода, я уже день ничего не ела, скорей идите за хлебом». Люба сидит на оттоманке и сует в рот сухую крупу. Я протянула ей капусту, она схватила и жадно вгрызлась в нее зубами. Черты лица обострились, глаза совсем белые. «Скорее, скорее идите за хлебом». Принесла хлеб, с собой кроме капусты у меня было соевое молоко. Сварила суп, хлеб поджарила, еще что-то, уложила ее, язык у нее заплетался, и она все время твердила, что умирает. Она уже не в силах была вставать и делать на горшок, делала все под себя. Приготовив ей все на вечер, я уехала, так как надо было получить собственный обед. Я держусь тоже на честном слове. Стоит не поесть – и готово: головокружение, шатает. Поэтому какое-то равнодушие к чужой болезни, думаешь: все там будем. Как бы вытянуть.

Утром купила ей масла 85 гр., хлеба 200. Я стала ездить ежедневно, выезжая часов в 9, 10 утра, покупала сразу хлеб, – карточки были у меня и ключ от квартиры также. Люба просила, чтобы я ее запирала на ночь, «а то придут активистки и меня ограбят». Очень боялась она жактовских активисток. Иногда она заговаривалась. Первые дни Любе стало заметно лучше. Язык уже не заплетался, вид стал бодрее, питание как-то я наладила, купила овощей, была крупа, сварила щи, кашу, настоящий кофе. Без меня в первый же день была коммунальная докторша и сказала, что полное ослабление сердца и что вряд ли она протянет дольше одного дня! «А в больницу мы умирающих не берем».

Чтобы устроить в больницу, я избегалась: от Аларчина моста пошла в поликлинику на площадь Труда, оттуда обратно на Фонтанку, 148, в б. Кауфманскую больницу, куда обещал принять Любу проф. Иванов, Надюшин отец.

Как-то идя к Любе утром и купив ей хлеба, я думала, застану ли я ее в живых или нет, и если нет, что стану делать? Прежде всего, съем хлеб. Да, жадно съем ее хлеб и потом уже буду думать об умершей. Ужасно. 26-го, придя утром, я застала у ее двери Лиду Савельеву, сестру жены Димы Соколова, погибшего на «Малыгине», Любиного племянника. Входим и застаем Любу на полу около оттоманки, пытающуюся вскарабкаться на нее. Услыша голос Лиды, Люба хотела доползти до дверей, отворить их. Это усилие страшно ее ослабило. Мы еле уложили ее на диван, еле привели в себя. Я тотчас же сделала инъекцию камфоры, за день потом сделала четыре раза. Люба ослабела и лежала почти в забытьи. За ночь она очень изменилась, еще осунулась, стало ясно, что дело идет к концу. Лида принесла капусты свежей и кислой, хлеба, булки, я купила на толкучке чудного кефиру, но насколько жадно Люба ела все предыдущие дни, настолько теперь ей это уже было не под силу. Ей очень понравилось, как я ей приготовила «пудинг». Намочив хлеб в соевом молоке, я кипятила его с молоком на сковородке. Получилось очень вкусно, вроде давно забытой шарлотты.