Чувствовалось, как дух постепенно ослабевает, покидает тело. Все время Любе казалось, что она падает. К концу дня я поехала домой пообедать и вечером вернулась обратно – на трамвае туда час езды.

Шла от Мариинского театра, было часов 8 вечера, темно. Разъяснело, звезды на небе, темные массивы домов, тишина запустения. Идешь и не знаешь, застанешь ли человека в живых?

Люба мне обрадовалась, насколько была еще в силах, напоила ее чаем, кашей, кефиром, потопила печь, легла в комнате рядом. Устала очень. Из соседней комнаты, пустой как и вся квартира, раздавалось радио, передавали «Мазепу» Чайковского, очевидно, монтаж из оперы с примесью декламации из «Полтавы». Заливалось сопрано, тенор. В темноте ночи тяжело и грозно ухали пушки. Умирающий голос, однотонный твердил: «Все уходит… все валится… все падает… все уходит… я умираю». Я закрылась с головой одеялом, стало страшно, страшно от собственного ничтожества, от человеческой беспомощности. Изредка Люба вскрикивала… потом опять: «Все падает, Люба, помогите». Через силу я вставала, грела чай, поила горячим, вводила камфору. И равнодушно ложилась, потому что не было сил. А теперь мне кажется, что я могла больше помочь ее духу, надо было почитать вслух ей Евангелие. Хотя она могла принять, пожалуй, за отпевание. Но тогда мне это в голову не пришло. Единственно, о чем я молилась, чтобы Люба дожила до утра, до больницы, так как 27-го ее должны были принять туда.

Так прошла ночь.

Наутро надо было устроить транспорт. Никаких карет «Скорой помощи» нет и в помине. Говорили, что в домах есть активистки-дружинницы, которые, конечно, помогут.

Пошла к управхозше. Никаких активисток, только дворничихи, которые запросили по 400 гр. хлеба каждая, чтобы втроем довезти на тележке больную до больницы. А до больницы 15 минут ходьбы! Это выходило около 400 рублей, откуда их взять?

Я была рада, когда управхозша с другой женщиной, профессиональной санитаркой, взялись перенести Любу на носилках за 200 рублей. Закутали в ватное одеяло, покрыли другим, боты я ей надела, женщины привязали к носилкам полотенца, которые надели на плечи, и очень быстро и хорошо донесли. Когда стали ее переодевать перед тем, чтобы уложить на носилки, женщины обнаружили, что Люба вся покрыта вшами, чего я не заметила без очков, да и не до того было.

Я пришла в ужас. Очевидно, переползли и на меня. Я же все время садилась рядом, чтобы кормить, вводить камфору.

Люба очень боялась, что ее ограбят, и просила кое-что увезти к себе, что поценней: платья, туфли и т. д.

Когда я разбирала ее вещи, я как-то поймала себя на воровских мыслях, причем мыслях абсолютно платонических, ведь вещей чужих я не присвою, я знаю, что тотчас же, в случае смерти, напишу обо всем Оле, которая является наследницей. В чем же дело? Что за психологические зигзаги? Актерски я ясно поняла ограбление умирающих; я же, вернувшись из больницы в комнату Любы, прибрала немного вместе с управхозшей и съела оставшийся хлеб, взяла капусту. С утра я ничего не ела, к себе вернулась после трех, получила в столовой сразу завтрак, обед и ужин и все это сразу съела примерно в пятом часу.