Только вернувшись, мы осознали причины, толкнувшие нас на эту затею. Три раза мы подвергались серьезной опасности. Нам пришлось пройти по рыхлому снегу в Агьюл дю Роше, и буквально через несколько мгновений после этого по нашим следам прошла лавина. Вскоре группа альпинистов впереди нас сдвинула обломок скалы, и мы едва избежали участи быть раздавленными. На спуске нас застиг страшный ураган, в котором погибли два итальянских альпиниста. Мы не сразу поняли, о чем говорят электрические разряды, исходящие от наших ледорубов, и едва избежали удара молнии.

Четверть часа в лучах сияющего солнца на вершине — награда, достаточная сама по себе, но значение опыта в целом я осознал после возвращения в Чамоникс, полуослепший от снега (темные очки я потерял на подъеме). Все тело болело, лежа на кровати, я спрашивал себя: не была ли вся затея бессмысленной бравадой. Пришедший ответ говорил о том, что было необходимо отдать себя на милость сил природы, чтобы, хотя бы на мгновение, осознать ничтожность человека перед лицом безразличной и хмурой Вселенной.

По возвращении в Лондон мы приняли участие в семинарах в Кумб Спрингс. Было положено хорошее начало в сооружении нового здания, но, чтобы завершить его к следующему июню, как мы хотели, требовалось огромное напряжение всех наших сил. Около трехсот человек собрались на недельную работу в Кумб. Это был грандиозный пример совместных усилий.

Некоторые из нас чувствовали и говорили, что в постройке есть жизнь и что она следует собственной конструкции. Она сообщила о своей форме умам архитекторов и привлекла требуемых специалистов. Моя роль по отношению к ней была выполнена. Она завершится сама и в свое время.

Глава 25 Опыт Субуда

Глава 25

Опыт Субуда

Слухи о Субуде доходили до меня с 1955 года, но мне не приходило в голову связывать их с пророчествами, полученными во время моих путешествий. Человек, стоящий за этими слухами, Мохаммед Субух, оставался смутной фигурой до лета 1956. Я лично заинтересовался Субудом благодаря Ромимунду фон Блиссингу, у которого я останавливался на Кипре годом раньше. Приехав в Англию, он рассказал, что познакомился с посланником Мохаммеда Субуха, Хусейном Рофе, евреем, принявшим ислам. Он добавил, что понять Субуд нельзя без его духовной практики, называемой латиханом. Совсем недавно он прошел инициацию, и самые первые результаты были столь ошеломляющими, что, казалось, Субуд может решить все наши духовные проблемы.

В то время я безуспешно пытался пересмотреть «Драматическую Вселенную» и не хотел, чтобы меня отрывали. Однако я согласился навестить Рофе, когда он снимал квартиру в северной части Лондона. Он поразил меня свой необычайной образованностью и начитанностью, но его взгляды показались мне чересчур необычными. Он говорил о Субуде в виде восточных «историй с продолжением." Мне не казалось поучительным выслушивать истории о бесчисленных исцелениях умирающих, о стариках, к которым возвращалась молодость, и они вновь женились, о бизнесменах, заключавших умопомрачительные контракты, о политиках, обошедших всех своих сильнейших соперников. Для меня рассказы о чудесах — полетах на астральном самолете, сбывшихся предсказаниях или психических феноменах, знакомых любителям оккультизма, — звучали проклятием. Казалось, Рофе не понимал, что его истории настраивают меня против Субуда как движения и против него как человека. Более того, вера в то, что материальное благополучие является наградой за почитание Бога, было типичным мусульманским подходом, с которым я не мог и прежде согласиться, беседуя с Эмином Чикхоу. Суровая правда жизни несовместима с убеждением, что к праведному человеку не приходит ничего, кроме хорошего. Эта вера при ее логическом развитии может привести к абсурдному заключению, что, будучи Праведником, Иисус принципиально не мог умереть на кресте. В сентябре я узнал, что двое или трое моих старых друзей интересуются Субудом. Двое из них были теми, кого я встретил у мадам Успенской в 1948 году и которые потом вернулись к Гурджиеву, а после его смерти некоторое время работали в группах мадам де Зальцман. Они пришли к заключению, что без Гурджиева во плоти его система теряет сущностный компонент. Они ожидали чего-то не только нового, но и радикально отличающегося от того, что мы знали до сих пор. Убежденные, что работа в группах, проводившаяся в Лондоне и где бы то ни было еще последователями Гурджиева и Успенского, была обречена на застой и выхолощенность, они устранились от всякого активного участия в их деятельности. Таким образом, они были свободны как внешне, так и внутренне.