Второе, и параллельно с этим, чтобы я изучил и со всех сторон прояснил для себя детали некоторых все еще для меня неизвестных и очень глубоких вопросов общей психики человека и использовал эту информацию в моих писаниях.

И третье, чтобы была возможность во время этого периода, пока я выполняю все это, обновления моего физического тела и моего духа до такой степени, чтобы, когда мои писания будут закончены, я мог бы управлять распространением их сам, с той энергией и настойчивостью, которые были свойственны мне в моей юности.

В тот же самый день, продолжив свою поездку и поглощенный своими фантастическими мыслями, я рассчитал, между прочим, что для изучения упомянутых неизвестных данных об обычной душе человека и для изложения моих писаний в новой форме потребовалось бы примерно не менее семи лет.

Кстати, можно заметить здесь, что в связи с этим моим вычислением этого периода в семь лет во мне даже возникло по отношению к самому себе ироническое чувство, и с этим чувством я подумал следующее:

Разве не любопытно было бы, если бы я действительно прожил еще семь лет и закончил за этот период все, что наметил?

Если это на самом деле произойдет, тогда, в дополнение ко всему, что будет завершено, я буду обладать по крайней мере одним превосходным и экстраординарным примером для детального практического доказательства закономерности появления следствий, происходящих из космического закона «семеричности», который теоретически объяснен мною достаточно подробно в моих писаниях.

За день до Рождества я, уже очень усталый и измотанный до последней степени – как постоянным активным мышлением, так и непрерывной ездой в автомобиле, вернулся в свой дом в Фонтенбло.

Выйдя из автомобиля, я не пошел сразу лечь в постель, как уже привык делать, но вместо этого пошел в сад в надежде, что, может быть, там в тишине под влиянием знакомого и уютного окружения, я смогу немного расслабиться.

Пройдя, пошатываясь, небольшое расстояние по дорожке, я, будучи очень уставшим, сел на первую же скамейку, до которой дошел.

Случилось так, что я сел на ту самую скамейку, на которой в первый год моего писания у меня была привычка часто сидеть и работать.

В то время часто приходили ко мне и садились рядом со мной на эту скамейку по обеим сторонам от меня два моих близких существа, единственно близких моему внутреннему миру.

Одна из них, всегда обожаемая мной, была моя старая мать, а другая – моя единственно и искренно любимая жена.

В настоящее время обе эти женщины, единственно близкие моему внутреннему миру, мирно покоятся рядом друг с другом на кладбище, которое для них, так же как и для меня, находится в совершенно чужой стране.