Я вспомнил, как часто случалось, что они сидели рядом со мной, одна справа от меня, другая слева, почти касаясь меня, и сидели так, что, хотя очень тихо, чтобы не мешать мне, они иногда, когда я наклонялся вперед, сосредоточившись на своей работе, могли шептаться друг с другом у меня за спиной.

И это их перешептывание и их полное понимание друг друга всегда производило во мне это чувство глубокой тронутости.

Дело в том, что моя мать не знала ни слова на том языке, на котором говорила моя жена, а моя жена в свою очередь не понимала ни слова на языке, на котором говорила моя мать.

Несмотря на это, они не только очень свободно обменивались мнениями, но они сообщили друг другу в очень короткое время весь своеобразный опыт и всю историю своих жизней.

Из-за общего объекта этой центростремительной любви, очень скоро они сочинили своеобразный самостоятельный диалект, состоявший из многих разных языков.

Мои мысли, в то время как все еще продолжалось во мне переживание упомянутого чувства, незаметно перешли вновь к теме, мучившей меня во все дни этого моего само-вопрошения.

Начав думать об этом вновь, я поднялся, чтобы идти домой, так как уже становилось довольно холодно.

Через несколько шагов в моих мыслях внезапно появилось, и после небольшого сравнения стало для меня совершенно ясным, следующее:

За все время моей величайшей занятости писанием качество моей работоспособности и ее продуктивность всегда были результатом и зависели от долготы и тяжести констатации моим активным мышлением автоматических – то есть пассивных – переживаний страдания, происходившего во мне, об этих двух, для меня ближайших женщинах.

Потому что уже с самого начала, когда я был физически совершенно беспомощен, я занялся своим писанием, уверенный, без тени сомнения, в безнадежном состоянии их здоровья и в их надвигающихся смертях.

С тех пор начало происходить вот что: как только мое активное мышление относительно вопросов писания слабело хотя бы немного, немедленно все духовные части моего существа начинали ассоциироваться во мне вокруг них.

И так как любая ассоциация, связанная с ними, влекла за собой процесс страдания – то я, чтобы не испытывать этого неприятного процесса, немедленно зарывался в вопросы писания.

Необходимо признаться здесь, что страдания мои были в основном о моей жене.

В этом, как я теперь понимаю, играл большую роль мой, так сказать, «непримиримый протест» против несправедливости случайной и своевольной судьбы.

Горе было в том, что, считаясь многими людьми в то время (и может быть, даже сейчас, я не знаю) единственным человеком на Земле, который мог бы полностью излечить ее от этой болезни, тем не менее в то время из-за моей собственной болезни я не мог этого сделать.