Пот заливал тело Брайона, пот пропитывал тугую набедренную повязку — единственную его одежду. Легкая рапира казалась тяжелой, как свинцовый брусок: мышцы, изнуренные предельными нагрузками, отказывались работать. Но это было неважно. Свежий порез на груди, из которого все еще сочилась кровь, боль в перенапряженных глазах, даже окружавшие арену высокие трибуны с тысячами зрителей — все это было пустым и ненужным, не заслуживающим размышлений. Во всей Вселенной существовало сейчас только одно: плясавший перед ним сияющий узкий клинок, со звоном скрещивающийся с его собственным. Он чувствовал дрожь клинка, словно бы жившего своей жизнью, он знал, угадывал следующее его движение — и перемещался сам, парируя его. А когда он атаковал, клинок взлетал перед ним, отбивая его оружие.

Внезапное движение. Он отреагировал мгновенно — но его клинок встретил только пустоту. Мгновение паники стоило ему короткого резкого удара в грудь.

— Касание!

Голос, сотрясший мир, казалось, прорычал одно это слово в миллионы микрофонов, и тишина взорвалась аплодисментами множества зрителей.

— Одна минута, — произнес голос, а вслед за этим прозвучал сигнал таймера.

Брайон тщательно воспитывал в себе этот рефлекс. Минута — не слишком большой отрезок времени, а для отдыха телу нужна каждая доля секунды. Жужжащий сигнал заставил мускулы мгновенно расслабиться: работало только сердце и легкие — уверенно и равномерно. Глаза закрылись: он смутно осознавал, что секунданты подхватили его, не дав упасть, и повлекли на скамью. Покуда они массировали его безвольно расслабившееся тело и обрабатывали рану, он обратил взор внутрь себя. Он погрузился в мечты, он скользил по границе сознания. Потом перед ним возникло навязчивое воспоминание о предыдущей ночи: он снова и снова прокручивал его в мыслях, рассматривая происшедшее со всех сторон, словно многогранный кристалл.

Уже одно то, что это произошло, было необычным. Участникам Двадцатых Игр требовался полный, ничем и никем не нарушаемый отдых, а потому по ночам в спальнях было тихо, как на кладбище. Конечно, в первые несколько дней это правило особо не соблюдалось. Сами люди были слишком возбуждены, чтобы отдыхать спокойно. Но с каждым следующим кругом соревнований, когда все больше участников стало выбывать, по ночам в спальнях стала воцаряться мертвая тишина. А в особенности в последнюю ночь, когда занятыми остались только две маленькие комнатушки, а тысячи прочих стояли пустые, с распахнутыми дверями, и за их порогами царила тьма.

Гневные слова вырвали Брайона из объятий глубокого сна. Разговор велся шепотом, но каждое слово было слышно отчетливо — спорили два человека, остановившиеся как раз напротив металлической двери его спальни. И один из них произнес его имя.