— Я помню, что тела постоянно ввязывались в драки, и никто не понимал, с какой стати и как это прекратить, — вежливо ответил я. — Тогда казалось, что у всех есть только один идеал — прекратить эти драки.

— Но что вы думаете о солдате, который покинул поле боя в разгар сражения?

— Я бы сказал, что у него душа в пятки ушла.

— Но ведь он был бы виноват в поражении?

— Ясно…

Тут спорить не приходилось.

— А разве амфибионты не покинули поле сражения, изменив человечеству в борьбе за существование?

— Но мы-то все до сих пор существуем, если вы это имеете в виду, — сказал я.

Это была чистая правда. Мы не истребили смерть, да и не стремились к этому, но, без сомнения, продолжительность жизни мы увеличили неимоверно, по сравнению со сроками, которые отпущены телам.

— Вы сбежали и уклонились от исполнения своего долга! — сказал он.

— Вы бы тоже сбежали из горящего дома, сэр, — сказал я.

— И бросили всех остальных сражаться в одиночку!

— Так ведь каждый может свободно выйти в ту же дверь, что и мы. Вы все можете освободиться в любой момент, стоит только захотеть. Надо только разобраться в том, чего хочется-вашему телу и чего хочется вам лично, и сосредоточиться…

Судья так застучал своим молотком, что мне показалось — сейчас он его разобьет. Ведь они у себя сожгли книги Кенигсвассера до последнего экземпляра, а я тут по всей их телевизионной сети стал читать лекцию о том, как избавиться от тел.

— Если вам, амфибионтам, дать волю, то все люди снимут с себя ответственность, покинут свои тела, и тогда весь прогресс, весь привычный нам образ жизни — все пойдет прахом.

— Само собой, — согласился я. — В том-то и суть дела.

— Значит, люди больше не станут трудиться ради своих идеалов? — вызывающе бросил он.

— У меня был друг в старое время, так он семнадцать лет кряду на фабрике просверливал круглые дырочки в маленьких квадратных финтифлюшках, но так и не узнал, зачем они нужны. А другой выращивал виноград для стекловыдувальной фабрики, но в пищу этот виноград не шел, и он тоже не знал, зачем компания этот виноград покупает. А меня от таких дел просто тошнит — конечно, только сейчас, когда на мне тело, — а как подумаю, чем я зарабатывал себе на жизнь, так меня прямо наизнанку выворачивает.

— Значит, вы презираете человечество и все, что оно делает, — сказал он.

— Да нет же, я людей люблю, и гораздо больше, чем прежде. Мне просто горько и противно думать, на что они идут, чтобы обеспечить свои тела. Надо бы вам попробовать стать амфибионтами — вы тут же увидите, как люди могут быть счастливы, когда им не приходится думать, где бы раздобыть еды для своего тела, или зимой его не обморозить, или что с ними будет, когда их тело придется списывать в утиль.