Теперь остановилась Эрика, уставилась на него и вдруг потянулась, обвила шею руками и накрыла губы. Вейнера парализовало, стоял истуканом и вздохнуть боялся. Ее губы так нежно касались его губ, что казалось, она не просто любит или желает – боготворит.

– Этот поцелуй тоже благодарность? – прошептала, глядя на него с удивительной теплотой, и поглаживала по щеке. Вейнер слова забыл, что-то щемящее бередило сердце и вызывало желание расплакаться.

– Нет, Вейнер, это просто так. Просто потому, что я тебя люблю. Вот таким как есть – замкнутым оболтусом.

Лицо мужчины вытягивалось, теряя суровость, и становилось экраном эмоций. С него будто скинули массив масок и оголили впервые за многие годы. Это было настолько трогательно, необычно и прекрасно, что Эрика рассмеялась.

– Ты такой красивый, оказывается. Когда становишься собой, – и, подхватив подол платья, смеясь, помчалась по тропке.

Он нагнал ее уже у поляны, подхватил в беге на руки и, покачав понес, не зная куда.

– Что ты делаешь, Эра? – спросил, не столько пытая взглядом, сколько невольно любуясь девушкой, впитывая ее смех и взгляд, изгиб шеи и поворот головы, взмах ресниц и блеск глаз.

– Я учу тебя любить, – обняла за шею. Поцеловала и вдруг выгнулась, развела руки и закричала, смеясь и радуясь непонятно чему. И странно, Вейнеру было все равно, он не искал причин, не думал – он просто смотрел и слушал, и чувствовал в эти моменты, что дышит словно глубже, и видит будто четче, и слышит острее. И готов был держать ее на руках и кружить год, десять.

Голова закружилась, упали. Эрика покатывалась со смеха. Лицо наполовину закрыли заросли мелких бутонов и, казалось, смеялись вместе с ней, светились как она.

Ему стало больно от желания, до спазмов, до судорог. Сжал ее и навис, одной рукой пробираясь под юбку, другой накрыв щеку. И пил дыхание, чуть касаясь кожи, чувствовал ее тепло. Оно пробиралось ему в вены и щемило сердце, сжимало горло.

Это был бред и сон, упоение сродное безумию, что разом накрыло двоих. Спроси их собственные имена – и их бы не вспомнили. Эра отдавалась без остатка, доверяясь полностью, и словно летела с кручи навстречу пропасти, надеясь только на того, кто ее поддерживал в полете.

Он проник в нее и понял, что это она заполнила его, взяла легко, пропитав собой каждую клетку, каждую мысль. Она дарила даже не себя, а нечто не подвластное разуму, что носила в себе, чем была полна.

Впервые он не мог сказать что трахался – язык бы не повернулся, мысли такой не возникло. Он гладил ее лицо, такое нежное в истоме, и не мог понять себя. Потрясение, вот что он испытывал. Его словно вытряхнуло из тела, а и теперь вернуло не так и другим.