– Нет, – приложила палец к его губам. – Ничего не говори. Виновата я, только я. Мне нужно идти.

– Мы пойдем вместе, – прижал к себе крепче и трясет всего – до чего она хрупкая, гибкая, кожа горячая и запах то ли дождя в детстве, то ли мандарин под елкой.

– Нет Вейнер, я пойду одна. Прости, – а по глазам видит – не услышит он ее сейчас, не поймет, не отпустит. Не забудет. Держал ее, словно над пропастью висел, и она одна могла его вытащить.

Но над бездной на деле уже четверо – он, она, Эрлан и их еще не родившийся, но уже живой, все чувствующий ребенок. И нужно выбрать.

Взгляд отвела, оттолкнула.

Платье натягивала и видела, как Вейнер смотрит: винит, болеет, горит и любит. Рука на колене в кулак сжимается.

– К нему? – спросил глухо.

– К Эрлану, – бросила так же.

– Подачку сделала? – пальцы в кулаке побелели от напряжения, и на лице по скулам белизна пятнами. – Спасибо. Осчастливила, – скривились губы.

И вдруг вскочил, схватил ее, стиснул:

– Зачем, Эра? Я – вот, весь твой, ты – вот, со мной. Что еще нужно?

Злился, крутило его – видела. И подумалось – пусть лучше так, пусть ненавидит – может это единственная возможность выбраться всем из тупика, куда так упорно загоняли себя день за днем, шаг за шагом.

– Я люблю Эрлана. У нас будет ребенок, – отчеканила. Вейнер молчал, вглядывался в ее лицо, глаза – не верил. И вдруг оттолкнул, отвернулся.

Она рванула прочь, сдерживая рыдания, что неожиданно сдавили горло, и все лихорадочно завязывала эти гребанные тесемки наряда.

Он слышал, как она торопится уйти и, еле сдерживался, чтобы не заорать во все горло. Его словно со всего маху пнули прямо в открытую душу.

Только открывал ли ты ее, Шах? – подумал с горечью и начал одеваться. Брюки натянул и сел на траву, в рот травинку сунул. Не хотелось возвращаться, видеть кого-то. Представить не мог, что увидит, что Эрлан обнимает Эру – тошно становилось.

Обида на нее еще крутила, но уже таяла, вязла под гнетом обвинений уже самого себя: почему промолчал? Почему не использовал шанс, не стал ей дороже Эрлана?

Только зачем она?!…

А он, сам-то?…

И накрыл голову руками: бога, душу! Вот она "белая полоса" – миг, а потом боль от края до края чернотой стелет.